Paperweight

      — Ты когда-нибудь скучал по Йокогаме?       Дазаю двадцать девять, и он так счастлив, что может умереть.       Но дело в том, что смерть — это понятие, которое ему больше не принадлежит: ранняя смерть не имеет никакого значения, когда он так счастлив, что думает, что с таким же успехом вся тяжесть мира могла бы соскользнуть с его плеч. Он так счастлив, что готов упасть в обморок — прямо в этом гнезде, которое он делит с мужчиной, которого любит, в объятиях того, кого называет своим.       Жизнь научила его, что время — драгоценная вещь. Редкая. Это привилегия.       Большинство людей может удивить, что Дазай Осаму, бывший Цушима Шуджи, годами не был в Японии.       Он собрал свои университетские экзамены — все академические провалы, а также с трудом заработанные баллы — и попросил продолжить свои курсы исключительно онлайн.       Тем временем он умолял Анго и Одасаку организовать его побег и скрыть следы: он умолял своих лучших друзей о помощи и поддержке только для того, чтобы обнаружить, что они создали фонд для его отъезда — «просто на случай, если что-то пойдёт не так», сказали они.       Анго воспользовался всеми услугами, дёргал за все ниточки, за которые мог потянуть.       — Знаешь… моё начальство действительно хотело, чтобы ты стал следующим боссом. Кем-то, кого они могли бы использовать. Начальство разозлиться на меня, — сказал он Дазаю, и выражение его лица за очками в круглой оправе было таким мрачным, что Дазай испугался, что мужчина отвергнет его просьбу, — но пошли они. Пошли они все нахуй. Они хотят кого-то использовать? Что ж, они могут идти к чёрту. Мы вытащим тебя из этой чёртовой страны.       Это был первый раз, когда он слышал, как Анго так открыто ругался.       После двух лет невидимых полётов и частных рейсов Дазай на некоторое время обосновался в Париже.       Легко затеряться в толпе большой столицы, на белых бульварах, заполненных людьми, и среди туристов, стоящих в очереди за фотографией на Монмартре, но у него есть страховочный трос, привязывающий его к жизни.       — Итак, похоже, я ухожу. — Заявил он после того, как решил, что хочет освободиться от бесконечного рабства в личном пользовании Мори. Его удобный сын, его бесполезный мастер на все руки. Всё состояние его семьи теперь перешло к Портовой Мафии, но Дазай ни секунды не тратил на оплакивание этих денег. — Ты хочешь уйти со мной, Чуя? Я пойму, если это будет слишком.       С этим прыжком веры он обнажил своё сердце и протянул руку.       Он пошёл на риск, мысленно умоляя, чтобы Чуя воспользовался шансом — даже если это было трудно, даже если это было опасно.       Это был нелёгкий процесс. Анго любил повторять какой головной болью стала его работа из-за них, но, несмотря на это, Чуя сказал да.       И теперь жизнь, возможно, нелегка, но, по крайней мере, они свободны.       И вот они лежат в постели в маленькой квартирке, которую они снимают, окружённые одеялами и гирляндами, и он чувствует себя как дома и спокойно. Хиёко спит, свернувшись калачиком на подушке, мурлыча, как газонокосилка. Всё спокойно. Всё в порядке, и глаза Чуи мерцают, как кусочки летнего неба. Он моргает, и его дыхание оседает на коже Дазая.       — А?       — Ты скучаешь по Йокогаме? — Снова спросил Дазай.       — Нет. — Ответ Чуи пронзает его насквозь, твёрдый, уверенный. Он придвигается ближе, переплетая их пальцы. — Нет, я не скучаю. А ты?       — Нет, я так не думаю. Йокогама была местом, где я вырос, но я не думаю, что когда-либо по-настоящему любил её. Это был такой же город, как любой другой, где я оказался и где я был кому-то полезен. Вот и всё.       — Как ты думаешь, ты смог бы полюбить Париж?       — Думаю, я смогу, если Чуя будет рядом.       Разглаживая складки простыни под ними, Чуя издаёт ни к чему не обзывающий звук. — Анго сказал, что мы может остаться здесь ненадолго, верно? Успокоиться. Не переезжать по крайней мере несколько недель.       Дазай медленно кивает. — Ты разговаривал со своими дядями? — Спрашивает он, хотя уже знает ответ.       — Да, и Коё могла бы иногда навещать меня, на Неделю моды и всё такое. Когда всё уляжется с твоими— ну, знаешь. Когда мы перестанем так много путешествовать.       Чуя может говорить путешествовать, но он имеет в виду именно это. И Дазай обнаруживает, что прижимает маленькое тело ближе к груди, прежде чем успевает придумать лучший ответ, прижимаясь сухими губами к прядям рыжеватых волос своего парня. — Ты бы хотел этого? Место, которое можно назвать домом?       — Хмм. У меня есть ты, чтобы назвать домом, — он ухмыляется, и сердце Дазая трепещет, — но мне нравится Париж.       Он задаётся вопросом, чувствовал бы себя Чуя в большей безопасности со своей сестрой и родителями вдали от Японии — вдали от теней Портовой Мафии.       Ацуши и Рюноскэ отказались переезжать, хотя Анго присматривает за ними. Родители Чуи ничего не знают.       Правительство обещало позаботиться обо всём, и это всё, что знает Дазай.       Честно говоря, это всё, что Одасаку и Анго позволяют ему знать. Говорят, для его душевного спокойствия и чтобы он мог сосредоточиться на будущем.       — Наконец-то старые ублюдки видят, что ты жертва, — сказал Анго, уже не такой молчаливый после нескольких бокалов Кровавой Мэри, — это длилось так долго.       Его сердце бешено колотится в груди, когда Чуя улыбается и прижимается своим лбом к его, дыхание смешивается.       Погружённый в интимную близость, волна эмоций захлёстывает чувства Дазая. Он наслаждается первобытным желанием защищать, лелеять этого человека в своих объятиях — обрести вторую половину своего сердца похоже на привилегию.       Запах кожи Чуи — это сладкое красное яблоко, хрустящий свежий снег, нотка крови под всем этим — наполняет воздух, заставляя ноздри Дазая раздуваться.       — Дом, — шепчет Чуя. — Звучит заманчиво, не так ли?       Будь Дазай моложе, он бы заплакал.       Если сейчас несколько робких слезинок наполняют его глаза, он смаргивает их. Он дышит, с трудом веря, что его прогнившее сердце ещё не раскололось под яростной интенсивностью столь глубокой связи.       В этой любви есть что-то необратимое — что-то, меняющее мир. И тогда это срабатывает.       Самое подходящее время.       Осознание проникает в кости Дазая, поселяясь в его груди. Сейчас. Сейчас.       Голубые глаза встречаются с его собственными, переливчато-голубые, отражающие непоколебимое чувство преданности. Он кивает, мягкая улыбка играет на его губах, как будто понимает беспокойство Дазая.       — Я здесь, — успокаивает его Чуя с нежностью в голосе, которая растапливает тревоги Дазая, как масло. — Если я тебе нужен, я здесь.       Вес этих слов, торжественной клятвы, которую они дали друг другу задолго до этого момента, захлёстывает Дазая.       Потому что он точно знает, что Чуя уже был здесь, ожидая, когда он будет готов.       Этот красивый парень последовал за ним, доверял ему, и теперь он предлагает гораздо большее.       Когда Чуи поднимает подбородок и обнажает шею, предлагая ему своё последнее предложение безрассудного доверия, у Дазая перехватывает дыхание.       Потребность пометить Чую пульсирует в нём.       Он прикусывает нижнюю губу и наклоняется, сухие зубы задевают кожу Чуи. Тепло их тел переполняет его, заставляя остановиться.       — Ты хочешь…? — Дазай сглатывает, задыхаясь от страха.       — Да. — Голова Чуи только убаюкивает. — А ты?       — Да.       И, возможно, это то, что люди подразумевают под инстинктивным, думает Дазай. Это должно быть ново, вместо этого, это легко. Это приходит к нему естественно. Ведомые невысказанным пониманием, они снова прижимаются друг к другу, их сердца переплетаются, Дазай осторожно забирается на Чую.       Он смотрит на него сверху, любуясь васильково-синим, огненным ореолом его длинных волос, разметавшихся по подушке.       Он считает, что его благословение — каждая веснушка Чуи.       Со смесью благоговения и тоски он наклоняется и проводит зубами по шее другого. Его рот наполняется ощущением пульса Чуи.       Когда его клыки вонзаются в кожу Чуи, разрывая её ровно настолько, чтобы выступила единственная блестящая капелька крови, его захлёстывает волна эмоций. Вкус крови Чуи, смешанный с синкопированным ритмом их сердец, бьющихся в унисон, наполняет его такой радостью, что она едва ощущается человеческой.       Это наследственный вид счастья, как будто их переплетённые судьбы наконец-то выравнились, каждый дюйм его тела резонирует с первобытным чувством удовлетворения.       Руки Чуи зарываются в его волосы, прижимая к яремной вене. Там Дазай снова кусает его, прижимаясь своим торсом к его.       Они — одно целое.       Невозможно сказать, где их души разделяются, потому что они одно и то же единство существований.       Дазай отстраняется только тогда, когда Чуя стонет от боли под ним, ослабляя хватку на кудрях альфы.       — Прости, — сказал он. Губы Чуи приподнимаются — и Дазай может сказать, что его парень знает, что это извинение, которое не причинит боли, без зубов.       — За что, сладкий?       Дазай трётся кончиком носа о кожу своего парня. За всё. — Я люблю тебя.       — Да.       Когда он снова прижимается губами к шее Чуи, его сердце, кажется, готово разорваться. — Я люблю тебя, — повторил он.       — Я тоже люблю тебя.       — Я люблю тебя.       При этих словах его охватывает чувство срочности, внутренности его сердца выставлены на всеобщее обозрение. Что-то в этой хрупкости пугает его, даже когда Чуя обхватывает его лицо длинными, уверенными пальцами.       Он кивает, в его выражении лица смешивается понимание и нежность. — Я вижу тебя, ‘Саму.       Сердцебиение Чуи отдаётся эхом в гармонии с его собственным, глаза Дазая закрываются. Глубокое душевное удовольствие переполняет его, счастье, которое кажется врождённым, как будто написано в самой ткани их существ. Он счастлив. Счастлив до глубины души, до того, что кровь поёт в жилах.       В конце концов, он сдаётся этой жестокой хрупкости.       Его рот наполнен Чуей, а на сердце спокойно.       Это счастье, рождённое от связи, которая кажется древней, но в то же время совершенно новой, исполнение судьбы, написанной в их костях. И он, наконец, может навсегда затеряться в небе Чуи, а Чуя в его огне.       (Короткий укус клыков запечатывается кровью, и тогда, наконец, они становятся одним целым.)

_________

      — Чем я могу вам помочь, месье?       Дазаю тридцать, когда он заходит в ювелирный магазин на площади Пигаль, и он боится, что его сердце может выскочить из груди. После двух лет путешествий взад-вперёд по Европе, переезда из конспиративных квартир некоего детектива Уэллса в особняк мужчины средних лет по имени Гёте, Анго только что сообщил ему новость: они могут остаться.       Париж, наконец, может стать их домом.       Они собираются праздновать, и Дазай подумывает удивить Чую.       — Да, пожалуйста. — Он натягивает рукава плаща на костяшки пальцев. — Я ищу кольцо.       Он мысленно молится, чтобы все его онлайн-уроки французского окупились, даже если Верлен поклялся, что будет на расстоянии телефонного звонка, если его нужно будет спасти. «Никто не хочет, чтобы ты случайно купил лопату, ребёнок», сказал он.       Теперь Дазай вроде как сожалеет, что не принял предложение мужчины. Когда продавщица просить его описать его жениха, он отвечает «красивый» полной грудью и ужасается тому, что у него, должно быть, покраснели уши.       Он, должно быть, звучит как идиот, но улыбка, которой одаривает его девушка, нежна.       Дазай и не подозревает, что на другом конце города Чуя тоже ищет кольцо.

_________

      — Я собираюсь закричать.       Дазаю тридцать два, и, как бы безумно это ни звучало, он уверен, что никогда больше не будет так счастлив.       То есть даже если он ничего так не хочет, как согнуться пополам и блевать на чьи-то ботинки.       — Дазай, ты не будешь кричать, — уверяет его Ода, успокаивающе кладя руку ему на плечо. Его пальцы кажутся больше и тоньше на фоне белого элегантного костюма, осознаёт Дазай; как рука брата. Он чувствует пульс Оды в его хватке. — Особенно с акустикой конференц-зала перед сотней человек. Это было бы прискорбно.       — Это было бы потрясающе, — вмешивается Рампо.       Анго вздыхает. — Я умоляю тебя, пожалуйста, не кричи. Хватает того, что моя мигрень сводит меня с ума.       — Если Дазай закричит, я закричу, — сказал Ода. Его это забавляет. — Знаешь, для дружеского общения.       — Одасаку. — Сделав ещё один глубокий вдох, Анго сжимает переносицу. — Я люблю вас, но если вы двое начнёте кричать, я лично убью вас обоих.       Дазай сжимает переносицу, беспокойно дрыгая ногой. Отлично. Он не собирается кричать. Вместо этого его стошнит и он начнёт плакать; это тоже развлечёт Рампо, учитывая, что снаружи их ждёт комната, полная гостей, уставших гостей, а он одет в белое.       — Я хочу увидеть Чую, — бормочет Дазай себе под нос, хотя никто не обращает внимания на его вялое поскуливание. Он знает, что мужчина был похищен Верленом и Рембо, чтобы «сделать наряд сюрпризом», но не похоже, что им нужна традиционная свадьба.       Это всего лишь церемония.       Суть в том, что он не видел Чую уже несколько часов, и ему это не нравится.       — Хэй, Одасаку, — бормочет он, искоса поглядывая на руку Оды, всё ещё крепко лежащую на его плече. — Теперь ты можешь меня отпустить. Я больше не упаду в обморок.       — Ничего не поделаешь, — отвечает Ода. Он улыбается одними глазами, хотя и не отпускает его. — Тебе это нужно.       Он хмурится. — Что ты имеешь в виду?       — Контакт с человеком.       — Что нужно высокому и стройному человеку, так это немного сахара, — вмешивается Рампо, жуя мармеладного мишку и предлагая его Дазаю. Он нерешительно берёт мармелад и бросает в рот, пережёвывая.       Это действительно заставляет его почувствовать себя лучше, по крайней мере, на две секунды.       Теперь Дазай не уверен, почему Одасаку держит его за плечи, чтобы удержать на месте — боится ли он, что Дазай либо сбежит, либо согнётся пополам и его вырвет.       Возможно, он боится, что длинные, как у пугала, ноги сыграют с Дазаем злую шутку, и он споткнётся о собственные ноги?       Более реалистично, он, вероятно, просто не хочет, чтобы Дазай изнашивал обувь, расхаживая взад-вперёд по комнате. Не то, чтобы альфа сейчас хотел куда-то идти, после всех обходных путей, трудностей и мудаков-бывших, которые им с Чуей пришлось преодолеть, чтобы добраться до этого момента.       Когда взгляд Дазая останавливается на Анго, он размышляет, не стоит ли ему извиниться за мигрень. Так или иначе, это должно быть его виной.       Мужчина работает сверхурочно на правительство, чтобы отстоять своё дело — чтобы его прятали и защищали — и организация вечеринки не совсем синоним благоразумия. И всё же, каким-то образом, крошечный конференц-зал посреди Богом забытого места, Бреталя, делает своё дело. Отсюда он может слышать шум океана.       Когда они решили переехать во Францию с помощью дядей Чуи— ну. Он не ожидал, что это так подействует на нервы.       Анго смотрит на часы, затем высовывает голову из комнаты, чтобы взглянуть на основное пространство и толпу. Когда он поворачивается, он хмурится, как будто готов ринуться в бой.       — Пошли, — сказал он.       Ошеломлённый, Дазай просто следует за остальными участниками своей компании. Его тело вообще не ощущается его собственным, неистовое блаженство заглушает все остальные эмоции.       Комната кишит людьми, хотя все они затихают при его появлении; слышно, как падает игла, и Дазай вроде как надеется, что что-то произойдёт, и никто не услышит, как у него урчит живот. Он встревожен, и его желудок просто решает начать урчать, пока все взгляды устремлены на него. Фантастика. И его часть списка гостей почти пуста, за исключением нескольких старых друзей, но Дазай не возражает против очевидного одиночества.       Смерть всегда любила его, и это чудо, что она до сих пор не забрала его; он никогда не хотел тратить время на дружбу с людьми, которые потом оплакивали бы его.       Напротив, Чуя окружён людьми. Он горит так же ярко, как сама жизнь.       Великолепный мужчина — который одет в белое, с улыбкой, сияющей в васильковых глазах — ждёт его в конце комнаты.       Глядя на него, Дазай вспоминает все значения слова любовь и узнаёт новые определения этого слова; определения, о которых он раньше не задумывался, но которые кажутся ясными, когда он идёт по импровизированному проходу конференц-зала. В Чуе так много всего сразу: огненно-рыжие волосы, перекинутые через правое плечо, белые зубы, обнажённые в улыбке, страсть. Его проворные пальцы теребят подол пиджака цвета слоновой кости.       В нём было всё, что Дазай никогда не думал, что у него может быть, и всё, что он намерен любить до конца своих дней на земле.       Дазай не уверен, как ему удаётся дойти до конца комнаты, не спотыкаясь о собственные ноги.       Возможно, это Одасаку, который идёт рядом с ним по импровизированному проходу. Возможно, это знание того, что Чуя ждал его — и какой это прекрасный символизм, думает Дазай, что Одасаку как брат передаёт его будущему партнёру на всю жизнь.       — Привет, — он слышит свои собственные слова, когда он, наконец, предстал перед Чуей.       — Привет, — отвечает Чуя. Он сияет, и Дазай обнаруживает, что улыбается в ответ — сплошные ямочки на щеках и нескрываемая радость. — Нервничаешь?       Слишком отвлечённый, Дазай не расслышал вопроса. — Ты красивый, — говорит он вместо этого, его руки находят руки его парня.       Хотя Поль и Артур всё утро восторгались своими нарядами, а Накахары заверили Дазая, что он выглядит хорошо — он вот-вот упадёт в обморок и немного зеленеет лицом, но всё хорошо — всё, о чём Дазай может думать, это о том, что Чуя выглядит великолепно в своём белом костюме.       Вначале Дазай думал, что выбор оттенка, символизирующего чистоту, покажется шуткой для сына мафии и нефункционирующего омеги, но это странно подходит для сегодняшнего дня. Поль настаивал. Когда Поль Верлен настаивает на чём-то, отказаться от этого становится чрезвычайно сложно, не вызвав Третьей мировой войны.       Теперь Дазай должен признать, что мужчина был прав. Есть особый привкус святости в том, как Чуя произносит свои клятвы — «Я люблю тебя, ‘Саму», говорит он «И моё прошлое было дерьмом, как ты знаешь, но я чувствую, что у моего сердца никогда не было цели, кроме как стать готовым любить тебя» — и смотрит на него так, будто Дазай изобрёл саму любовь. Мелодия слов увлекает его. Он смотрит на губы Чуи, задаваясь вопросом, всегда ли они были такими красными и блестящими. Всегда ли его волосы были такими длинными, обрамляющими его лицо, как произведение искусства.       — Эй, Скумбрия, — шипит Чуя сквозь стиснутые зубы. — Твоя очередь.       Дазай вздрагивает, возвращаясь в реальность.       О. Верно.       — Чуя, — сказал он. — Спасибо.       По тому, как расширяются глаза другого, он понимает, что это не то, что он должен был сказать — не тем тоном, который он должен был использовать. Чуя замирает, бросая косой взгляд на толпу. Его глаза расширяются, становятся бесконечно синими.       Кажется, он слышит но в словах Дазая — спасибо, но я пас. Спасибо, но до свидания.       — Ха. — Чуя переминается с ноги на ногу. — Да.       — Я так и не сказал тебе достаточно, скольким я тебе обязан, не так ли? Так что— спасибо тебе, Чуя. Я многим тебе обязан, и моя жизнь даже не самая ценная из них. Вот только одна из многих вещей, которые заставляют меня любить тебя, — говорит Дазай, с ужасом осознавая, что не может перестать выплёскивать свои самые сильные эмоции, — и я просто немного шокирован тем, что ты женишься на мне. Что ты пойдёшь на такой риск со мной, когда мог иметь всё, что пожелаешь. Я никогда не чувствовал себя полноценным рядом с тобой, но ты— ты понимаешь меня, даже когда я теряюсь. И я надеюсь, что я могу быть для тебя тем же.       — Так и есть, — бормочет Чуя, сжимая руки.       — Итак, всё это для того, чтобы сказать, что я как бы отключился, думая, что мне очень, очень повезло, и я хочу поцеловать тебя. И я забыл обратить внимание. И я забыл, что должен был сказать во время клятвы, и я просто несу чушь, но— да. Я люблю тебя, Чуя. — Затем он усмехается. Он цепляется за руки Чуи и наслаждается тем, как беспокойство омеги сменяется улыбкой, когда он, наконец, понимает, в каком направлении движется Дазай. — Эмодзи цыплёнка и всё такое.       Чуя ухмыляется. — Блин, тогда это, должно быть, серьёзно.       — Так и есть. — Дазай ухмыляется ему в ответ, придвигаясь ближе. Так, так близко. Он чувствует дыхание Чуи на своей коже. — Я серьёзно влюблён в тебя.       Никто не должен говорить им, что они могут поцеловаться, потому что Чуя уже прижимается ртом ко рту Дазая в тот момент, когда слова слетают с его губ.       Он обхватывает руками талию Чуи, раскрыв ладони, чтобы прикрыть его спину, прижимая меньшее тело своей пары к своему.       Моя пара, думает он. Моя родственная душа.       Впервые в этой безопасности нет чувства собственничества — только головокружительная нежность.

_________

      — Я дома, мам.       Дазаю тридцать семь, и он стоит перед могилой.       Он принёс цветы, и серо-фиолетовый шлейф дыма от ароматической палочки заполняет его лёгкие. Он не счастлив, но с удивлением обнаруживает, что ему также не грустно.       Чуя молча сжимает его плечо, не отрывая глаз от изъеденного временем камня, который Дазай едва помнил. Семейная могила Цушимы, кажется, принадлежит сну, остаткам жизни другого человека — его.       Они будут путешествовать по Японии всего несколько дней, в основном, чтобы навестить друзей и повидаться с родителями и сестрой Чуи.       Они совершат поездку по Киото и Кобе и проведут некоторое время в онсене, отмеченном звездой Мишлен, в Беппу, который Чуя заметил в интернете. Они никогда не останавливаются надолго, им помогают связи Анго, но они избегают тени Мори и любых контактов с Портовой Мафией, но Дазай настоял на том, чтобы провести одну ночь в Йокогаме.       Вернувшись к могиле своей семьи взрослым, он знает, что призраки больше не могут причинить ему вреда.       Он узнал, что счастье — это отпускать. Это также означает не мучать себя грехами своих родителей.       Простить, чтобы выжить.       — Я так и не смог сказать этого, не так ли? — Дазай склоняет голову, но его плечи кажутся лёгкими. — Когда я пришёл домой из школы, в тот день. Возможно, ты всё это время ждала, что я это скажу. Я дома, мам. И со мной всё будет в порядке.

_________

      — …Ты уверен, что сможешь отвезти её в школу, ‘Саму? Мне нужно закончить— Тейн, любимая, мы тебя слышим! Оставь бедную кошку в покое!       Дазаю переваливало за сорок, и к настоящему времени он понял, что нет смысла пытаться измерить количество счастья. По крайней мере, его муж, с которым он прожил несколько лет, надеется на это, иначе у них возникнут проблемы, потому что он не собирается в сотый раз обсуждать уход за собой.       На протяжении многих лет он видел, как этот человек растёт и преуспевает.       Дазай отвечает низким мурлыкающим звуком, ставя пустую кружку из-под чая в раковину. — Эта кошка святая, — комментирует он себе под нос.       В такие дни, как этот, когда тон альфы становится меланхоличным, сердце Чуи сжимается при воспоминании о днях Хийоко и юности — днях, разворачивающихся в Йокогаме, океане, зияющем и гудящем перед ними, в квартире, которую он раньше называл домом.       Но сегодня он стонет, закатывая глаза.       — Я грёбаный святой. Серьёзно, с тобой всё будет нормально?       Он сидит за кухонным столом, окружённый исписанными заметками, одетый в мешковатые штаны и одну из футболок Дазая, с ручкой, убирающей его рыжие волосы в пучок.       Выглядит не лучшим образом, но ему предстоит выступить с презентацией о духах в фольклоре эпохи Хэйан для его преподавателя по философии на тему антропологии, и он не может дождаться, когда его муж и дочь — хотя он очень любит их обоих — дадут ему немного пространства, чтобы он мог сосредоточиться. Было нелегко наверстать упущенное с учёбой, и он всё ещё борется, совмещая работу и карьеру в университете, которой он занимался в конце своей карьеры из чисто личной страсти, но он обнаружил, что определённо легче сосредоточиться, когда в доме тихо и более или менее пусто.       Читайте: когда Тейн и его мужа-катастрофы в виде Голубой Скумбрии нет рядом.       — Конечно. — Дазай наклоняет голову набок, бросая взгляд на свой телефон. — Разве школьные ворота не закрываются в девять? Ещё рано.       — Да, любовь моя, но ты должен быть в Сен-Жермене до десяти. В час пик. — Чуя улыбается, голос гуще мёда — беспощадная сладость. — Это ты опаздываешь на занятия.       Эта улыбка, такая нежная и проницательная, отточенная со временем, заставляет задуматься, в чьих жилах течёт кровь мафии.       Общеизвестно, что всякий раз, когда Чуя обращается к своей паре любым ласкательным именем, включающим «любовь моя», за этим может скрываться либо нежнейшее поддразнивание, либо не очень тонкая угроза.       Скумбрия, Бинтованный, Придурок? Эти имена тщательно подобраны и щедро раздаются из любви. Неразбавленная, непоколебимая привязанность.       «Любовь моя»? Обоюдоострый эпитет означает, что либо Дазаю больно, и Чуя боится за жизнь мужчины, либо мужчине придётся подкупать, чтобы вернуться в гнездо.       Конечно, Дазая это не волнует, и он не слишком беспокоится о последствиях своих действий. Он никогда этого не делал, ублюдок, и Чуя всё равно любил его; он любил его за это, часто признавая полное доверие, которое Дазай продолжает испытывать к их взаимной способности выносить клоунаду друг друга.       — Кого это волнует? Я профессор~ — щебечет Дазай, быстро уворачиваясь от смятого бумажного шарика, который Чуя бросил в его сторону. — Боже, Чуя~ Ты собираешься учить нашу дочь быть жестокой и что швырять в людей предметами нормально? Такой— как это сказать? Необычный педагогический выбор.       — По крайней мере, я не учу её быть безответственным куском дерьма.       — Ах! — Лицо Дазай начинает светиться. Это значит я победил. — Язык, дорогой мой.       — О мой Бог, я ненавижу тебя.       После этого Чуя останавливается и щурится, замолкая на секунду, чтобы сосредоточиться на звуках, доносящихся из комнаты Тейны наверху — отголосках обычного хихиканья и случайных «Я буду скучать по тебе, Хана-тян, будь хорошей кошечкой.»       Дазай делает то же самое, ожидая, пока его муж вздохнёт и потирает виски. — Думаешь, ей нужно помочь подготовиться? Будет поздно, если она продолжит играть.       — Она в порядке, — уверяет Дазай. — Потом ты идёшь на работу?       — Да, я хочу заскочить в магазин на несколько часов— знаешь, с новым кассиром и всем прочим, я хочу быть рядом, если ей понадобиться помощь. И ты всё ещё отвозишь Тейну на тренировку после школы, помнишь? Пожалуйста, скажи мне, что помнишь. Я также не могу организовывать твою жизнь, и Поль уже дважды звонил мне, чтобы подтвердить, что они с Артуром забирают Тейн с тренировки по стрельбе из лука, и—       — Детка.       — …Хм?       — Расслабься. Я помню расписание.       Успокоенный устойчивым спокойствием в голосе своего партнёра, Чуя чувствует, как сдувается. — Прости. Я не собираюсь расслабляться, пока не закончу это и не смогу сосредоточиться на встрече.       — Какой встрече~?       У Чуи дёргается глаз, когда он слышит вопрос и то, что его тон звучит невинно только на первый взгляд — почти по-мальчишески. О, думает он.       Он открывает рот для немого вопроса, а затем закрывает его, сердце замирает.       — Осаму, — говорит он, изо всех сил стараясь говорить спокойно, когда его лоб хмурится. — Ты, блять, издеваешься надо мной?       Честно? Кого, чёрт возьми, волнует, что он собирается сесть за убийство, а Тейн вырастет сиротой, потому что Дазай практически умоляет, чтобы его хладнокровно убили. Бросая убийственные взгляды через комнату на своего мужа-мудака, Чуя искренне надеется, что мужчина шутит над ним.       Честное слово, он отгрызёт глупую, похожую на мокрую кошку и грязную рыбу голову Дазая и отправит её обратно Рю на серебряном блюдце с прикреплённой запиской «ты был прав, я женился на говнюке»; он добавит к упаковке коробку шоколада премиум-класса, просто потому что.       Дазай ухмыляется. — Да, Слизняк. Я шучу.       Чуя может почувствовать, как его душа покидает тело вместе с глубоким вздохом, который срывается с его губ, когда он позволяет своим плечам опуститься на спинку стула. Шутки Дазая всегда оставляли его без сил. Юмор этого человека может казаться отточенным, на грани жестокости.       Так что он трёт ладонями глаза, надавив холодными пальцами на свои глазные яблоки, просто чтобы сосредоточиться.       — Боже, я ненавижу тебя.       Веселье согревает глаза Дазая. — Нет, ты этого не делаешь.       — Нет, не ненавижу, — соглашается он.       — О, Чуя, какого ты мнения о своём любящем муже?       Он морщится, зная, что это то, что от него требуется в этой шутке. — Да, хороший вопрос. Забавно, что ты задаёшь его сейчас, когда всё, чего я хочу, это надрать твою дерьмовую задницу—       — Подлый! Такой подлый. Как будто я мог забыть о своём сыне.       В тоне Дазая танцует весёлая мягкость, которая вызывает лёгкую, неосторожную улыбку и у Чуи — что является небольшим чудом, поскольку он думал, что потерял способность двигать хоть одним мускулом на лице после четвёртой кружки кофе за всю ночь, которую он выпил.       Кроме того, это всего лишь едва заметная ухмылка, поскольку Чуя всё ещё пытается справиться с последствиями почти сердечного приступа из-за своего мужа, который с такой любовью подарил ему муж. Тоже первым делом с утра; и Дазай называет это любовью? На данный момент он совершенно уверен, что Дазай пытается смягчить углы в «пока смерть не разлучит нас» этими шутками.       По крайней мере, план на остаток для кажется простым — если, конечно, Чуе удастся пережить презентацию и день в магазине. Они собираются оставить свою маленькую девочку с Верленом и Полем после тренировки по стрельбе из лука, потому что, конечно же, каждый Накахара, существующий под солнцем, должен посещать занятия по стрельбе из лука. Это у них в крови. Чуя хотел не соглашаться, но не похоже, что у него была возможность возразить, когда Коё и Поль подарили Тейн её первый лук, и она неделями отказывалась его снимать. В этот момент Чуя понял, что потерпел поражение.       В любом случае.       После этого, пока она играет в «маленькую избалованную принцессу» с её дядями — Рюноскэ позвонит позже, чтобы проверить, как дела — пока они с Дазаем разбираются с документами для их второго усыновления.       Они купили подвесные игрушки и наклейки со звёздами и планетами, которые светятся в темноте, и сейчас Чуя в поисках приличной детской пижамки. Просто чтобы быть в тренде, понимаешь?       Дазай медленно прислоняется к стойке. То, как он прочищает свой голос, полунасмешливо, отвлекает Чую от его размышлений.       — Ты можешь поверить, что у нас есть несколько часов для нас? Не помню, когда это происходило в последний раз, — альфа стонет с мальчишескими нотками в голосе.       С ухмылкой Чуя прижимается к его плечам. — Вообще-то— Тейн ночует у Поля, так что у нас есть время до завтрашнего полудня. Я подумал, что мы могли бы использовать больше, чем несколько часов, знаешь, учитывая всё, что происходит. — Он ухмыляется. — Сюрприз, полагаю.       И омега может отказаться признать свою острую потребность в отпуске или попросить кого-нибудь о помощи, но Поль осознал, как отчаянно его племяннику и зятю требовалось немного свободного времени, чтобы подготовиться к усыновлению. И— что ж. Вообще, Чуя предполагает, что это просто отгул. Итак, он пригрозил позвонить Коё, если Чуя не будет себя хорошо вести, и у рыжеволосого не было другого выбора, кроме как сдаться и принять помощь.       Брови Дазая скрываются за чёлкой — они снова становятся слишком длинными и неопрятными, размышляет Чуя, мысленно готовясь к тому дню, когда ему придётся привязать своего мужа-ребёнка к стулу и подстричь тёмные кудри.       — Верлену и Рембо на самом деле нравится, когда вокруг бегает ребёнок, в их то возрасте? Фуку-сан подкупает их или что-то в этом роде?       Чуя издаёт смешок. — Умник. Я знаю, что моя мама с удовольствием бы нянчилась с ребёнком, если бы она была здесь.       — Но Верлен, — возражает Дазай, его брови почти сходятся над переносицей.       — Да, расскажи мне об этом. Когда я попытался спросить, Артур напомнил мне, что мы всё равно продолжаем помогать им и сказал, что им на самом деле нравится домашняя жизнь, можешь поверить в это— так что присматривать за Тейн на ночь не проблема.       — Итак, два ублюдка стареют.       — Да. Ты готов называть Верлена дедушкой, пока я снимаю его реакцию? Это будет бесценно.       — У меня точно такие же мысли, — размышляет Дазай, задумчиво потирая подбородок. На его губах играет улыбка, от которой у Чуи до сих пор перехватывает дыхание, в его глазах играет нежное веселье, делая их яснее. Это тоже вызывает ответную улыбку Чуи.       — Хорошо. Потому что двое стариков намекнули, что хотели бы взять её в отпуск или что-то в этом роде, если мы не против. Лазурный берег или что-то на подобии.       — А.       Хорошо, думает Чуя, это именно та ошеломлённая реакция, которой он жаждал.       Он усмехается в сторону Дазая, наполовину поддразнивая, вставая со стула, чтобы подойти к другому мужчине. Его ноги покалывает после столь долгого сидения перед ноутбуком, мышцы затекли из-за отсутствия физической нагрузки.       Он подходит к мужу, берёт его за руки, переплетая их пальцы. — Итак, планы на вечер?       Глаза Дазая загорелись.       — Мы можем начать с ужина в каком-нибудь приятном месте. — Альфа склоняется над ним, касаясь губами соединяющего шрама на изгибе шеи Чуи. Он покусывает его, хотя и не повреждая кожу. — И тогда я мог бы заняться любовью с Чуей прямо на этом столе.       Мурлыканье вибрирует в груди Чуи.       — Звучит как хорошее начало.       — Ты кончишь так сильно, что у тебя начнётся течка.       — Хмм. Ты можешь попробовать, — приглашающе говорит Чуя, голос становится тягучим, когда он вздёргивает подбородок.       Он приподнимается на цыпочки в тот момент, когда Дазай наклоняется ему на встречу, принимая вызов с восторженным рвением. Он чувствует лёгкую щетину Дазая под своими пальцами, когда обхватывает лицо мужчины.       Поцелуй успокаивает душу Чуи — он переносит его в светлое место, как всегда делают губы Дазая.       Ненасытные руки Дазая скользят по жилистым, хорошо сложенным бёдрам, словно намечая их линии и границы, какими бы хорошо известными они не были.       Как будто владеет ими, проверяя их стойкость под лёгкой вуалью футболки.       Он уже владеет Чуей, но, будучи собственнической рыбой, он каждый день метит территорию. Не то чтобы Чуя возражал против чего-либо из этого, конечно.       От того, как Дазай кусает губы, у омеги бегут мурашки по спине.       И Тейн, возможно, ещё не опоздала в школу, но Дазай наверняка опоздает на работу: это то, что Чуя повторяет себе, цепляясь за эту уверенность, чтобы заставить себя отступить, пока они не слишком увлеклись. Прежде чем их руки дойдут до места, где ни один из них уже не сможет остановиться.       Он не уверен, что может остановить нахлынувший прилив возбуждения, если Дазай прикоснётся к нему вот так; если его руки заберутся под рубашку, а затем за подол брюк.       — Но… как думаешь, она будет скучать по нам? — Спросил Дазай. Его тон застенчивый, когда он тоже отстраняется, глаза затуманены, а запах бархатистый от вожделения.       Чуя усмехается, хватаясь руками за воротник рубашки альфы, чтобы поправить ткань спереди и привести в порядок его воротник. — Она всё время с нами, и ей нравится Артур. Позволь ей повеселиться.       — Да, но—       — Но? — Подталкивает он.       — Хорошо. Думаю, я просто буду скучать по ней.       — Это всего лишь одна ночь. — Он улыбается, разглаживая складки на рубашке Дазая. — Хотя… знаешь, приятно видеть тебя таким.       Он никогда не думал, что доживёт до того дня, когда Дазай позволит себе планировать будущее, доверяя чему-то настолько изменчивому и неуверенному. Честно говоря, это горячо. Вместо ответа Дазай чмокает Чую в челюсть, прежде чем провести сухими поцелуями по шее омеги — беспокойный, как всегда, когда что-то неожиданное нарушает его распорядок дня.       Роль Чуи — напомнить ему, что их дочь следует поощрять к здоровой социальной жизни с другими членами их семьи.       Это заставляет Чую задуматься.       Он открыл свою собственную традиционную японскую пекарню в Париже, одновременно получая степень доктора философии по антропологии — недавно он начал путешествовать туда и обратно из их семейного храма, чтобы исследовать региональные культуры и легенды об Арахабаки, следуя по тёмным тропам старого мифа, помогая своим родителям со святилищем.       Рю и Ацуши тоже навещают их, помимо своих регулярных звонков.       Осторожно, конечно, потому что они не могут вернуться в Йокогаму. Впрочем, всё нормально: они сделали Францию своим домом.       Что ж, Дазай — его дом.       Ему не обязательно быть в Японии, пока он каждый день просыпается рядом с Дазаем, в их гнезде, с их маленькой девочкой в соседней комнате. Он может двигаться куда угодно, прятаться где угодно, пока они против всего мира.       Дазай усердно работал над своим образованием и стал профессором колледжа — самым молодым в своём университете, и Чуя не мог гордиться им ещё больше.       Он окружён широкой, прочной сетью друзей, которые любят его.       Но важно то, что — многие увлечены своими отношениями, но влюблены как в первый день — Чуя по-прежнему каждый день находит новые причины гордиться Дазаем.       Им приходилось несколько раз переезжать, убегая от прошлого, и жертвовать одними вещами и идти на компромисс в других, но не было ни дня, когда он пожалел бы о своём решении.       По сей день у Чуи бегут мурашки по шее всякий раз, когда он вспоминает весёлые искорки в глазах Дазая перед тем, как мужчина попросил разрешения связать его узлом. При воспоминании об этом в животе просыпается небо, полное бабочек, и неосторожная улыбка приподнимает уголки рта.       Это не был животный инстинкт; это был завершающий акт изматывающего путешествия двух путников, нашедших друг друга, двух кусочков головоломки, соединившихся вместе. Это было доверие.       Даже сквозь туманную пелену памяти Чуя помнит ту ночь. Возможно, он забыл некоторые детали, но чувства? Он помнит их все.       Он помнит, как острые, как иглы, клыки Дазая вонзились в его кожу. Помнит тёплый язык альфы на своей шее, как его тело выгибается навстречу Дазаю, бёдра двигаются вместе, а его ногти оставляют красные царапины на обнажённой коже Дазая.       Бинтов не видно.       Никаких барьеров.       Больше никаких секретов.       Потому что принадлежать Дазаю, зная, что Дазай в ответ принадлежит ему, всё равно что найти дорогу домой после долгих блужданий в темноте.       Теперь Чуя может с определённой уверенностью заявить, что он не плакал, когда почувствовал, как связь расцветает в груди; Дазай плакал, хотя он бы придумал историю, чтобы яростно это отрицать.       Чуя знает, что эти слёзы были пролиты от облегчения и усталости. За эти годы он понял, что его пара ломается только тогда, когда боится потерять то, ради чего так усердно старается.       С другой стороны, рыжеволосый вроде как заплакал, когда увидел, что Дазай сидит на полу детской и протягивает руки годовалой Тейне, позволяя малышке сделать несколько неуверенных шагов в его направлении.       Она была храброй, такой храброй. Она взвизгнула от возбуждения, двигаясь на нетвёрдых ногах, прежде чем рухнуть прямо в защитные объятия своего отца.       Комок застрял у него в горле, когда Чуя попытался схватить телефон, чтобы заснять, как Дазай так нежно обращается с ребёнком.       Но она была в безопасности, а Чуя снова был обречён, потерянный при виде Дазая, воркующего: «Это было отличное начало, кролик», прижимающегося к коже их дочери.       Да, они далеки от идеала.       Да, гоны Дазая по-прежнему неожиданны и будоражат кровь, приходят и уходят, как летние бури, но он стал лучше справляться с ними, и они становятся более спорадичными по мере взросления мужчины.       Да, Чуя иногда всё ещё задаётся вопросом, предпочёл бы Дазай пару, которая не проходит ментальную и физическую терапию, чтобы понять своё тело.       Однако где-то на этом пути они научились называть эмоции своими именами: тревога, болезненный половой акт и депрессия — да, но и счастье тоже.       Они научились смотреть в лицо своим ограничениям, когда их волосы седеют, а настроение успокаивается, и принимать свои ошибки. В конце концов, признание того, что они заслуживают счастья так же, как и любой другой человек, было самым трудным шагом из всех.       Но у них есть ребёнок — скоро двое — и жизнь, полная с энтузиазмом принимаемых обязанностей. Они должны держать вместе друг ради друга и ради своей семьи. Ради всех планов, которые они строили вместе.       Работа над ними продолжается, но путешествие того стоит, пока они по-прежнему готовы работать друг над другом.       Дазай наклоняется, чтобы поцеловать соединяющий шрам на шее Чуи. Руки альфы, лежащие на его бёдрах, и тёплая влажность его языка, играющего с утолщённой кожей, вырывают Чую из мыслей. — …Ты нашёл имя, которое тебе нравится?       Чуя моргает. — Что?       — Ребёнок? — На лбу Дазая появляется тонкая морщинка. — Я думал, ты ищешь имена?       Чуя колеблется и немного устраивается поудобнее в объятиях мужа, пытаясь избавиться от потребности в больше прикасаться к нему, дольше целоваться.       Они назвали Тейн в честь матери Дазая, и это, казалось, дало ему некоторое завершение. Чувство покоя.       Это был очищающий, идеальный выбор.       Теперь им нужен ещё один идеальный выбор, и Чуя думает, что он у него может быть.       Омега долго и упорно думал об имени, которое бы подходило.       Точно так же, как это было правильно — угостить четырьмя порциями эспрессо молодого, проблемного альфу, который выбросил свои деньги и телефон в реку более десяти лет назад.       — А… — Чуя смачивает губы, дыхание Дазая всё ещё оседает на шее. Это отвлекает. — Про это.       — Да…?       — Итак, да, но сначала я собираюсь дать тебе некоторый контекст. Я забыл тебе сказать, но вчера звонил Одасаку. Мы мило поболтали, — сказал Чуя.       Глаза Дазая сверкают, хотя нет очевидной связи между тем, что звонил Ода, и детским именем. Чую больше не пугает, что взгляд Дазая оживляется золотыми искрами всякий раз, когда упоминается его лучший друг — теперь он понимает их дружбу.       Он также начал понимать, что это именно то, чем они когда-либо будут: платоническая, глубокая, судьбоносная дружба.       — Одасаку?       — Да. Он спросил, почему ты никогда не берёшь трубку.       — Ну, у меня нет причин для этого. Чуя делает такую хорошую работу для меня~       — От тебя одни проблемы. — Он покачал головой, хоть комментарий и не несёт никакого злого подтекста. — Но он позвонил, чтобы сказать, что работа Анго в Пекине почти завершена, так что в следующем месяце они посетят Тулузу. Он спросил, свободны ли мы для небольшого отдыха с Тейн.       Он может учуять сладкий намёк на энтузиазм в мятном запахе шатена, когда тот сжимает Чую в своих объятиях. Детская улыбка расплывается на его лице, показывая ямочки, из-за которых мужчина выглядит намного моложе своего возраста; на лице Дазая по-прежнему редко можно было увидеть абсолютное счастье, но он носит его как сшитое на заказ платье. Он облачается в это, как будто радость была создана для него, и только для него.       Шторм, завывающий в последних нотах запаха Дазая, тоже исчез — он исчез уже некоторое время назад, и Чуя молится, чтобы так и оставалось.       — Великолепно! Как раз вовремя, чтобы услышать последние новости о ребёнке!       — Ана.       Улыбка Дазая исчезает, драматическая перемена оставляет место для мальчишеской надутости.       — Значит ли это, что Чуя уже сказал Одасаку имя? Теперь он любовь всей твоей жизни?       Чуя с улыбкой закатывает глаза, и хмурый взгляд Дазая становится ещё мрачнее. — Попробуй угадать, ты, Рыба-собственник.       — Ах, я покажу Чуе, что я для него единственный.       — Ты можешь стараться изо всех сил, — соглашается он, забавное фырканье подогревает его комментарий. — Тебе лучше сделать так, чтобы это стоило моего времени, дорогой.       К счастью, когда он бросает вызов, рыжеволосый страивается в объятиях альфы. Безумно сложно провести время в старомодных объятиях с ребёнком, который, как они выяснили, играет в пинбол по всему дому, и Чуе нужна вся возможная близость, когда он может её получить.       Он хочет всё большего, безграничная привязанность наполняет его кровь каждый раз, когда он видит вторую половину своей души. Ему нужно чувствовать руки Дазая на своей талии и его губы на своих волосах. Едва ли достаточно иметь рот своего партнёра наедине только ночью, когда вокруг темно и они, наконец, падают в одну постель, уже измотанные рабочим днём.       Иногда он скучает по дням их первой квартиры, когда были только они и их, казалось бы, бесконечный список проблем. Какими тривиальными они кажутся сейчас.       — Послушай, — говорит он, — Я люблю вас обоих, но если Одасаку предложил тебе назвать моего сына в честь владельца этого странного заведения с карри, мой ответ — нет.       Чуя ворчит. — Вообще-то, если бы ты перестал болтать и дал мне высказаться, это заставило меня задуматься—       — О владельце заведения с карри?       — Нет! — Чуя смеётся, протест застревает в его горле. — О имени ребёнка. И я придумал неплохой вариант.       — Я не сомневаюсь, — сказал Дазай. — У Чуи всегда есть отличные идеи.       — Теперь ты просто пытаешься быть мудаком.       — Да, нет, теперь, когда я думаю об этом, некоторые из твоих идей не такие замечательные — например смешать вино и Redbull, это было отвратительно — но большинство из них хорошие.       Чуя прижимается к мужу, из его горла вырывается нежное мурлыканье. Он слышит, как Тейн наверху играет с их семейной кошкой и разговаривает с питомцем приглушённым голосом. Хана — пухленькая рыжая кошка, такая же, каким раньше был Хийоко, и любит сон и лосось, как и Хийоко раньше. Тейн обожает питомца, и Чуя не может сосчитать, сколько раз им действительно приходилось оттаскивать её от бедного животного. — Да, я не собираюсь спорить с тобой из-за этого. Но…       — Но?       Чуя облизывает губы, сдерживая усмешку.       — Я тут подумал, мы могли бы назвать малыша Сакуноске. Гипотетически тебе бы это понравилось, или это очень убого? Тебе это не нравится?       Ответ Дазая приходит не сразу, оставляя Чую кипеть в растущем чувстве неуверенности. Он ждёт мгновение, затем два.       Три.       Четыре, и он больше не может выносить это молчание.       Его сердце замирает, когда он видит, как информация щёлкает в мозгу Дазая, обретая форму и становясь реальностью. Когда он понимает, что лицо Дазая начинает сиять, губы Чуи тоже приподнимаются.       Он вдыхает сияющий запах своего мужа — и Чуя чувствует, что связь Одасаку с Дазаем сохраняется, но его собственное присутствие также является неоспоримой частью этого. Его укус, его существование — всё это делает Дазая целым.       — Ты уверен? — Эхом отзывается Дазай, немного ошеломлённый.       Чуя хмыкает в знак согласия, прижимаясь носом к груди Дазая, как будто он мог поцеловать сердцебиение своего возлюбленного. — Очень сильно.       Это казалось справедливым: Ацуши и Рюноскэ уже крёстные Тейн, а Анго был шафером Дазая на их свадьбе. Дазай всегда настаивал, что это было извинение и своего рода «спасибо» после того, как мужчина освободил его от цепей Мори и подарил ему совершенно новую жизнь.       У каждого есть своя роль в этой семье. Даже если они нечасто видятся, это семья, которую они выбрали друг для друга.       Всё ещё улыбаясь во все щёки, Дазай обхватывает лицо Чуи и притягивает его для поцелуя, от близости которого рыжеволосый стонет.       Он глубоко целует его, каждый дюйм его души на виду и готов к принятию.       В ответ он притягивает Дазая ближе за рубашку, его руки жаждут, а челюсть расслабляется, чтобы углубить контакт, тая под губами Дазая.       Его брачная метка покалывает, когда он наклоняет лицо и притягивает Дазая ещё ближе, смакуя каждый дюйм его рта.       Он уже чувствует обещание секса в тоне своего мужа, когда Дазай отстраняется. — Накахара-Дазай Чуя, — заявляет он, — ты великолепен.       Это всё, что он говорит, голос сочится нежностью и чем-то более густым, прежде чем снова прижать их губы друг к другу и поцеловать ещё раз, и ещё один. Ожидание вечера почему-то заманчиво, пока он знает, что Дазай будет дразнить его кокетливыми сообщениями весь день.       Внезапно презентация становится всего лишь помехой в гораздо более длительном мероприятии, которое, он будет надеется, закончится тем, что ему основательно выебут мозги и он будет любим до счастливого ощущения глупости.       Чуя отстраняется только тогда, когда слышит игривое: «Фууу~», доносящееся от двери, знак того, что Тейн наконец-то удостоила их своим присутствием и готова к школе.       Чуя ещё мгновение улыбается в губы своему мужу, прежде чем повернуться к маленькой девочке в белой школьной форме с репродукцией бабочки тёти Акико, приколотой к её волосам цвета эбенового дерева.       — Всё готово, малышка? У тебя всё есть? — Спрашивает Чуя мягким голосом.       Его тон звучит хрипло из-за поцелуя, но он молится, чтобы Тейн не спросила, почему он покраснел и запыхался, а на нём руки Дазая. Он может заплакать.       Девочка качает головой — волосы до плеч бьются по её покрасневшим щекам, когда она двигается.       Её большие карие глаза тоже улыбаются, когда она поджимает губы.       — Да~ кошечка спит, — несколько гордо заявляет Тейн, как будто это значит, что она может спокойно выйти из дома.       — Отлично. Тогда вы с папой можете идти в школу, — сказал Чуя. — У тебя есть рисунки, которые нужно отправить для твоих тётушек и Рампо-сана?       Тейн снова кивает.       Однако вместо ответа она подбегает к Дазаю, который один быстрым движением подхватывает её на руки — позволяя ребёнку обвить его шею руками.       Сердце Чуи согревается при виде этого.       Она была маленькой принцессой Дазая с той секунды, как они её увидели.       — Давай, кролик, — сказал Дазай, прижимаясь щекой к щеке Тейн. — Пора идти получать образование.       Она морщит нос — и Чуя точно знает, что она ещё не знает, что такое образование, но всё равно бормочет: — Я этого не хочу.       — Боюсь, у тебя нет выбора, — Дазай усмехается с озорным блеском в глазах. — Но мы можем позавтракать по дороге? Может, торт?       — УРА!!!       — О боже мой, ‘Саму. Вы опоздаете, — бормочет Чуя себе под нос.       — Всё нормально, всё нормально. Я дам знать Куникиде-сану~       Тейн смотрит на Чую, драматично закатывая глаза, совсем как её отец. В конце концов, она научилась этому у Чуи.       Но она всё равно цепляется за шею Дазая — держась за свободную от бинтов кожу, хотя и наклоняется вперёд, чтобы Чуя мог убрать часть её растрёпанной чёлки со лба точно так же, как это делала с ним его мать.       Он обменивается взглядом с Дазаем, между ними продолжается обычный молчаливый разговор, и все они пойманы в ловушку одного взгляда.

(«Я уже положил её рюкзак в машину, Саму. Постарайся не забыть это снова»

«Знаю, знаю.»

«И коробку для ланча тоже.»

«Всё нормально. Я прослежу, чтобы у неё всё было, а с Чиби я увижусь позже.»)

      Осознания того, что у Дазая всё под контролем, достаточно, чтобы успокоить Чую: потому что спустя много лет после их первой встречи и по мере того, как они взрослеют в объятиях друг друга, он всё ещё серьёзно влюблён в своего партнёра.       Он боролся зубами и ногтями — они оба боролись, и за это время они доказали неправоту стольких людей — но он сдержал своё обещание: он утихомирил шторм в голове Дазая.       В свою очередь, Дазай очень терпеливо напоминал Чуе, что он не сломлен, он больше, чем тело, которое может работать не так, как у других омег. Он нечто большее, чем то, что, по его мнению, находится вне его досягаемости.       Его любят.       И — когда он смотрит на Тейн, держащуюся за Дазая, и его мысли устремляются к тому, как они скоро расширят семью — Чуя понимает, что он живёт жизнью, которую, как он думал, никогда не сможет выиграть. Он получил жизнь, которую, как он думал, он никогда не заслуживал.       Это не идеальная сказка о любви. Это ошеломляюще, а иногда и болезненно, как однажды предупредил его Поль, и иногда Чуя удивляется, как люди могут справляться с таким уровнем эмоций, но это реально.       Он и Дазай, возможно, не идеальны, но их недостатки дополняют друг друга.       Потому что теперь все знают, что Накахара-Дазай Осаму был не просто сыном босса мафии, ходячим трупом или безнадёжным случаем.       Он никогда не рождался невидимым.       Чуя просто должен был найти его.