Paperweight

      Поздней осенью, на третьем курсе университета, Дазай Осаму исчезает.       Он пропадает, как тень, умирающая на пороге нового дня: в тишине и холоде, не говоря ни слова, растворяясь в небытие.       В этом отсутствии есть покой, такой покой, который шепчет вполголоса "видишь? Даже эта ненасытная боль должна закончиться".       Последние следы его присутствия витают в ночном воздухе, прилипая к влажной коже Чуи. Тем не менее, он в холодном поту, паника закипает в его внутренностях, а пальцы неконтролируемо дрожат.       Холод, который он почувствовал после внезапного отсутствия Дазая, просочился внутрь него.       Борясь с онемевшими пальцами, он набирает другой номер.       В отличие от Дазая, которого нигде нет, Ацуши отвечает после первого гудка.       Голос парня, хриплый со сна и слегка приглушённый динамиком, прорезает тишину дома.       — Чуя? Что—       Его слова невнятны из-за сна, и Чуя понимает, что разбудил его. Верно. Уже поздняя ночь, но Чуя чувствует себя бодрым.       Он боится, что, возможно, вообще никогда не заснёт.       — Дазай ушёл, — говорит он, осознавая, насколько отстранённо это звучит.       Практичная, отточенная нотка в его голосе будит Ацуши, как пощёчина: Чуя слышит это в его тоне, в лёгком вздохе, который издаёт парень.       — Что? Ах. Подожди. Подожди секунду, — говорит Ацуши. Чуя слышит шорох на другом конце линии, когда кто-то шевелится и стонет на заднем плане. — Ты на громкой связи.       — Всё в порядке? — Спрашивает Рюноскэ. Чуя задаётся вопросом, засыпал ли он вообще когда-нибудь.       — Дазай ушёл, — отвечает он.       Нет, кричит его разум, когда он говорит. Он ходит по дому, как будто Дазай может просто материализоваться в комнате. Даже не говори этого. Это невозможно. Этого не произошло.       — …Дерьмо, — говорит Рю. Его тон, такой мрачный и низкий, кажется, подтверждает, что все опасения Чуи оправданны. — Он оставил записку?       Чуя дрожит.       Он бродит по комнатам, расхаживая взад и вперёд по дому, в поисках знака. В поисках объяснений. Люди не могут просто так исчезнуть без причины, верно? Это так не работает.       Это не то, как должна была закончиться их история.       Он вытирает раскрытую ладонь о кухонный стол, как будто за последние три секунды могла появиться записка, как будто он мог уловить деталь, которую упустил из виду.       Но как бы он не смотрел, всегда одно и то же. Всегда—       — ...Ничего.       — Может, ему нужно было проветрить голову? — Спросил Ацуши.       Рю фыркает, и Чуя слышит его комментарий, даже не смотря на то, что он тихий: они все знают, что в душе Дазая есть тёмные уголки.       Они знают опасные способы, которые использует Дазай, чтобы проветрить голову.       И что он может быть… ну, ушёл ушёл.       — Его телефон отключён, — говорит рыжеволосый. — Я уже пробовал.       — Возможно, у него села зарядка.       — Возможно, — гудит Чуя.       Но что, если это вина Мори, размышляет он, что, если этот человек и Портовая Мафия что-то сделали?       Дазай казался таким напуганным, таким обеспокоенным своим прошлым.       Это всё вина этого мужчины, не так ли? У Дазая всё было хорошо до того, как Мори появился в кафе.       Если бы Чуя знал глубину горя своего парня, если бы он поступил как-то по-другому, возможно, он смог бы предсказать действия Дазая. Он понимает, что просит слишком многого — то есть, объективно. Но рациональность ничего не значит в сердце Чуи.       Он должен был это предвидеть.       — Я не должен был оставлять его одного, — рычит Чуя, проводя рукой по лицу. Чувство вины бурлит в нём, срывая голос. — Я не должен был засыпать.       —Ты не мог знать, — говорит Ацуши.       — Я не знаю. Он сказал мне, что собирается спать, но это, блять, звучало как ложь. Я знал, что ему не по себе. Я знал, что он не в порядке, и он попросил меня быть осторожнее. И я ушёл от него, я—       — Чуя, — Рюноскэ останавливает его. — Это не твоя вина. Не ходи туда.       — Рю прав, — бормочет Ацуши мягким голосом. Его голос звучит мягче и не так резок, как у его парня. — Дазай любит тебя.       Чуя судорожно вздыхает.       Верно, Ацуши прав, думает он. Объективно говоря, он ни за что не несёт ответственности.       Дазай любит его.       Он любит Дазая.

      Но будет ли этого достаточно?

      Взаимная привязанность, которую они лелеяли, быстро стала миром Чуи, но будет ли этого достаточно, чтобы уничтожить монстров в голове Дазая? Достаточно ли этого, чтобы удержать его рядом?       Альфа сам сказал ему: гоны — это инстинкты, а не чувства. В его случае, инстинкты саморазрушения.       Если у Чуи течки жалкие и болезненные, у Дазая гоны яростные и ужасающие.       — Ты звонил в полицию? — Спрашивает Рюноскэ.       Ацуши прерывисто вздыхает. — Возможно, в этом нет необходимости.       — ‘Суши, ты же знаешь, что это возможно. Чуя тоже знает это.       Застигнутый врасплох тем ,что он отключился, Чуя внезапно обнаруживает, что разрывается между желанием огрызнуться на Рю и поблагодарить его за трезвое мышление.       Омега констатирует правду, и злость на своего лучшего друга не спасёт Дазая. У него нет причин стрелять в посланника, особенно если посланник прав.       — Мы не знаем, кто сотрудничает с Портовой Мафией, и я не собираюсь рисковать. Я позвоню Оде-сану, прежде чем привлекать полицию, — заявляет он, проводя рукой по волосам. Он старается, чтобы это прозвучало как окончательное решение.       Он не уверен, что это лучшее решение, но это единственное, что приходит ему в голову.       — Ты хочешь, чтобы мы пришли к тебе домой?       Предложение Ацуши доброе, но Чуя колеблется.       Ему не помешала бы компания, но у него также есть предчувствие, что он ещё не долго будет оставаться дома: где бы ни был Дазай, именно туда ему суждено отправиться.       — Нет. — Его голос дрожит, когда он прикусывает тонкую кожу на тыльной стороне ладони. На ней остаются красные нервные отметины. — Нет, оставайтесь там на случай, если Осаму решит появиться у вас. — Это возможно: Дазаю нравится Ацуши. — Я просто… сейчас позвоню Оде-сану.       Рюноскэ щёлкает языком. — Дай нам знать, если мы сможем помочь.       — Мы позвоним тебе, если что-нибудь увидим, — добавил Ацуши.       — И как только ты найдёшь этого его, тебе лучше врезать этому болвану за то, что он заставил нас всех волноваться.       — Что сказал Рю. А потом обними его за нас тоже.       Чуя глубоко вздыхает, прикрывая глаза одной рукой и нажимая на веки.       Он наполовину надеется, что увидит, как Дазай протянет ему руку, стоя в комнате и улыбаясь ему, как он делал много раз до этого. Но затем он опускает руку и оглядывает комнату, моргая, чтобы прогнать круги света, и в комнате никого нет, ни улыбающегося ему Осаму.       Конечно, так никого нет.       — Да, я... — Чуя судорожно выдыхает, пытаясь решить, хочет ли он взбеситься, выругаться или закричать. Возможно, ему следует сделать всё это. — Спасибо вам, ребята. Извините, что разбудил.       — Держи нас в курсе, — бормочет Ацуши тонким голосом. — Я уверен, что с Дазаем всё в порядке, Чуя. Он любит тебя. Мы любим тебя.       Теплота, прозвучавшая в последнем предложении, почти заставила Чую сломаться. Его колени дрожат, когда он борется с искушением разрыдаться, растаять, как снег под робким весенним солнцем.       Но — как оказалось — эта боль сделала его сильным.

_______

      Ода Сакуноскэ редко может позволить себе такую роскошь, как полноценно выспаться ночью.       Большую часть времени кошмары из детства преследуют его по ночам, не давая уснуть. Иногда ему приходится заглушать их виски.       Одиночество в своей постели часто напоминает ему о тех днях, когда он просыпался и его родители возвращались домой глубокой ночью — на цыпочках входили в гостиную после покушения, залитые кровью, шикали друг на друга. Они всегда принимали душ, независимо от времени суток.       Теперь он знает, что они не были плохими людьми, но они никогда не были образцовыми родителями.       Теперь, иногда, более счастливые обстоятельства не дают Сакуноскэ уснуть.       Временами он не спит, потому что дети, которых он воспитывает, жалуются на свои кошмары, просят игр и компании. Он может быть в Люпине или с напарником.       В других случаях Сакуноскэ теряет сон из-за своих лучших друзей.       — Дазай что?       На другом конце линии парень Дазая ругается в ответ на его вопрос.       Его мозг отказывается воспринимать новость: Дазая нет дома.       Теперь тот факт, что он случайно услышал от Накахары Чуи, приводит его к очевидному выводу, что либо Дазай потерял свой телефон, попал в аварию, либо сделал что-то глупое.       Тот факт, что Чуя звонит ему в — Сакуноскэ быстро опускает телефон и смотрит на экран — почти четыре утра, может указывать только на последний вариант.       — Значит, он не с тобой, — заявляет Чуя. Его голос звучит так, словно он плакал, как будто слёзы душат его. — Блять.       Это проклятье позволяет Сакуноскэ немного встряхнуть сон. Он выпрямляется, натягивая простыню на грудь.       Зачем Дазаю быть с ним посреди ночи? Это шутка? Это проверка?       Намёк на измену его лучшего друга должен быть почти оскорбительным — но это не так. Судя по тому, как Чуя спросил, это звучало почти как предпочтительный вариант.       Всё обретает смысл, когда Чуя быстро вводит его в курс дела; он рассказывает ему о появлении Мори в кафе, исчезновении Дазая, запахе отчаяния, который Сакуноскэ так живо помнит. Пустое гнездо Дазая.       Это не первый раз, когда Дазай исчезает, и это всегда результат действий Мори.       Анго рассказал ему о преемственности, в то время как Ода извинился перед организацией за пропущенные похороны и объяснил плохое самочувствие Дазая. Он сделал всё это, но этого было недостаточно.       С Мори этого никогда не бывает достаточно.       В разуме Сакуноскэ нет ни малейшего сомнения: во всём виноват Мори, тот самый человек, который называет Дазая "сыном" без капли привязанности.       Мори и его интеллектуальные игры и его сладкое, совершенно рациональное запугивание.       Хирург — мастер в том, чтобы держать Дазая беспомощным и хорошо знает, как эмоционально опустошить своего подопечного.       В конце концов, как удобно манипулировать человеком, который уже стоит на коленях.       Как дальновидно со стороны Мори действовать во время гона Дазая, когда у выдающегося отпрыска Цушимы не будет достаточно энергии, чтобы дать отпор.       Только иногда даже Мори просчитывается; он давит слишком сильно, всё оборачивается против него, и Дазай решает дать отпор единственным известным ему способом: исключить себя из уравнения.       Уходит из мира.       — Ты пытался дозвониться до него, верно? — Спросил Сакуноскэ.       Он знает, что это глупо, но иногда беспокойство заставляет самых умных людей забывать самые очевидные вещи.       — Его телефон отключён. Он не оставил записки. Его бумажник дома и— я не понимаю; он столько всего обещал мне перед сном. Он никогда не говорил о смерти, он... — Чуя резко останавливается и долгое мгновение ничего не говорит. Люди всё ещё строят планы, даже если они собираются умереть, хочет сказать Сакуноскэ. Обещания ничего не значат. — Господи, он слишком сильно давил на себя. Я должен был догадаться.       — Чуя-кун, дыши. Ты никак не мог знать.       — Наверное, но я должен был.       — Предсказать что-то подобное практически невозможно, — бормочет он, хотя это бессильно.       — Я просто хочу найти его.       — Мы так и сделаем. Я обещаю, что так и будет. И я знаю, что ты беспокоишься, но с ним всё в порядке.       Комментарий срывается с губ Сакуноскэ со спокойной неизбежностью внезапного землетрясения.       Он должен был догадаться, что такое наглое заверение заставит Чую сорваться.       — Пошёл ты — как ты можешь обещать что-то подобное?!       Из-за мышечной памяти челюсть Сакуноскэ напрягается.       Он не рявкает в ответ только потому, что понимает разочарование Чуи и то, как легко это может перерасти в гнев.       Без контекста то, что он сказал, могло бы прозвучать как дешёвое предложение неуместной надежды — должно быть, это прозвучало даже жестоко.       Это очевидно по тому, как он слышит слёзы, пропитывающие разгневанный голос Чуи, разрывающие его слова по швам.       Суждения мужчины затуманены беспокойством, и он упускает из виду часть головоломки.       — Чуя-кун. — Он зажимает переносицу, прижимая телефон к уху и прислоняясь спиной к изголовью кровати. Будет больно, но это неизбежно. — Я должен извиниться, потому что собираюсь напомнить тебе кое о чём, что тебе не понравится.       — …       — Я бы почувствовал, если Дазай причинил себе боль или что похуже. — Он делает паузу. Он набирается смелости. — Я бы почувствовал это через нашу связь.       Он понимает, как это может отразиться: связь, которой у вас, ребята, пока нет.       Он старался говорить как можно деликатнее, но "нашу" в этом предложении звучит жестоко; как будто это должно было вывести Чую из себя.       Собеседник молчит секунду, затем две.       Сакуноскэ опасается, что он, возможно, нанёс смертельный удар их отношениям, вдобавок к появлению Мори и уходу Дазая.       Если бы он захотел, Чуя мог бы просто прервать связь, съехать из дома и больше никогда не появляться.       В таком случае он знает, что Дазай никогда бы его не простил. По правде говоря, встать между ним и Чуей — это единственное, чего Дазай, возможно, никогда ему не простит.       Но, наконец, Чуя делает глубокий-глубокий вдох. Хотя Сакуноскэ не может видеть другого мужчину, он слышит, как его лёгкие со вздохом сдуваются.       — Слава Богу. — Когда он, наконец, заговаривает, голос Чуи дрожит. — Связь. Конечно, ты бы почувствовал, если бы он— Ладно. Итак, ты действительно знаешь, что он жив.       — Да.       — Он невредим.       Сакуноскэ кивает. — Я обещаю тебе, что так и есть.       По крайней мере, пока.       Теперь ему не стоит скрывать свою дружбу, когда они с Дазаем играют такую важную роль в жизни друг друга.       Он любит Дазая как брата и знает, что тот чувствует то же самое. Учитывая то, как он отреагировал, Чуя, кажется, понимает это.       Даже если он ничего не говорит, в его молчании нет ничего ядовитого.       Тело Сакуноскэ расслабляется, в то время как на другом конце линии не слышно ничего, кроме дрожащего, прерывистого дыхания.       — Ты…? — Сакуноскэ позволяет своему голосу затихнуть, замирая между "Ты там?" и "Ты в порядке?"       Он слышит, как Чуя кусает губы.       — Прости. Я не должен был срываться на тебе.       — И я сожалею, что упомянул об этой штуке; я понимаю, что это неприятно.       В ответ тот хихикает — но грубо, сломано. Слегка истерично. Определённо обессиленно. — Знаешь, мне насрать на неприятности и связи, когда ты можешь заверить меня, что мой грёбаный парень не покончил с собой. Прямо сейчас ты, блять, мой самый любимый человек в мире, я должен сказать тебе это. — И Ода слышит это: ты заставляешь меня чувствовать себя ближе к нему. Ты заботишься о Дазае. Затем Чуя делает паузу. — Я просто хочу вернуть его домой; и я не знаю тебя, но я доверяю ему. У нас всё хорошо.       Сакуноскэ моргает.       Абсолютное доверие, которое этот человек проявляет к чувствам Дазая, оставляет его немного ошеломлённым — приятно удивлённым. Это безумие, насколько сильно они верят друг в друга.       Это почти пугает, эта связь, которую они разделяют.       Глубина их веры удивляет его, учитывая, что Дазай говорил о Чуе как о человеке, которого бросали снова и снова, с тысячью травмирующих отказов и собственным бременем, которое ему приходится нести.       Сакуноскэ знает, что доверие Чуи оправдано, просто это… редкость.       Он хороший человек, ловит он себя на мысли. Дазай нашёл себе надёжного парня.       Но он качает головой, заставляя себя сосредоточиться на текущем вопросе.       — Хорошо, — говорит он, прочищая горло — и пытаясь придать своему тону напористость. — Спасибо, Чуя-кун. Мы должны действовать быстро, поэтому я позвоню Анго и сообщу правительству об исчезновении Дазая. Как быстро ты сможешь найти такси?       — Я возьму мотоцикл. — Теперь Ода может слышать усмешку в голосе Чуи. Она слабая, но её подкрепляет огонёк надежды. — Дай мне список мест, куда ‘Саму мог пойти. Могила его родителей, дом Мори, Люпин, где бы он ни прятался.       — Ты сказал, что Мори угрожал ему?       — Он— полагаю, подразумевалось, что он может угрожать нам обоим? И коту, если уж на то пошло.       Сакуноскэ хмурится, поглядывая на дверь, задаваясь вопросом, должен ли он что-то с этим делать. Его разум перебирает всю информацию, которую он собрал за годы дружбы.       После чего-то подобного Дазай не пошёл бы к Мори; он, должно быть, ненавидит своего приёмного отца, но какая связь между Мори и Чуей?       Сам.       Дазай может наказать себя.       Нет никого, кому его разум жаждал бы причинить боль во время его гонов больше, чем самому себе. И он также боится осуждения своих родителей.       — Я не думаю, что он с Мори на вилле, — заявляет Сакуноскэ. — Он бы держался подальше от этого дома, если бы его не заставили вернуться.       — Ты уверен или строишь дикие предположения?       В любой другой ситуации он бы посмеялся над таким грубым нетерпением. Не сегодня.       — Я уверен. Я попрошу Анго также проверить дом, но я почти уверен, что он где-нибудь на возвышенности и снаружи, в идеале в таком месте, откуда ему видна Йокогама. Мост, крыша здания. Может быть, даже крыша его университета.       — Однако в его университете есть система безопасности и камеры.       — Твоё рабочее место?       — Это на первом этаже.       — Понятно. Я также сомневаюсь, что он находился бы в парке Ямасита — или где-нибудь поближе к океану. В конечном счёте, Дазай ищет тишины: значит, это должно быть где-то в тихом месте.       — Тогда назови мне любое место, где он мог бы быть, — говорит Чуя. — Вы знаете друг друга всю свою проклятую жизнь, не так ли? У тебя должны быть идеи.       Губы Сакуноскэ дёргаются вниз, он слишком хорошо знаком с разочарованным отчаянием в этом тоне.       Он жалел, что не может приковать Дазая к стулу так много раз за время их общего прошлого.       В старших классах он пытался заставить молодого человека осознать все причины, по которым он достоин заботы и привязанности. Почему он мог стремиться к жизни, полной любви; но всё это провалилось. Он всегда терпел неудачу.       Они добивались некоторого прогресса, а затем у Дазая начинался гон — или он проваливал экзамен, или Мори разговаривал с ним — и они снова оказывались на той же самой тёмной стартовой линии, преследуя смерть. Мори также отказал бы Дазаю в психологической помощи.       И шутка в том, что, если бы он только мог отдать мир и луну Дазаю, Сакуноскэ сделал бы это, не задумываясь дважды.       Он отдал бы ему всё: потому что Дазай был его драгоценным другом, единственным лучшим другом Оды, и их связь драгоценна и редка.       Он бы отдал всё, чтобы увидеть эту дерзкую улыбку, которая всегда украшает губы Дазая при встрече в Люпине, услышать этот смех, который Дазай издаёт, запрокинув голову и держа в руке напиток. Он бы отдал всё, чтобы услышать, как Дазай восхищается Чуей и как они удивительно влюблены друг в друга.       Потому что жизнь Сакуноскэ всегда была залита кровью; он не смог спасти свою семью — во многих отношениях ему не удалось спасти и себя от влияния Портовой Мафии — но он всегда надеялся, что сможет спасти хотя бы Дазая.       Если бы эмоциональное насилие Мори не было бы таким ревностным, возможно, у него был бы шанс на успех.       Но жизнь состоит не из принятия желаемого за действительное и софистики.       Что он знает, так это то, что у Дазая есть какой-то распорядок в подобных ситуациях. Это случалось достаточно часто, и он знает то, чего никто не должен знать о своём лучшем друге: их предпочтения о смерти.       Например, он знает, что Дазаю не нравится мост через Йокогамский залив, поскольку он считает его слишком людным и стерильным для достойной, мирной смерти.       Океан слишком холодный, выстрел слишком резкий и рискованный. Он никогда бы не повесился; он пытался.       Крыша Mori Corp слишком высока, слишком далеко от земли. Hamamirai Walk был бы своего рода эстетикой для Дазая, но трудно подняться на вершину защиты.       Каким бы отчаянным не был Дазай, он никогда не пошёл бы в Люпин. Он никогда бы не запятнал их особое место, независимо от того, сколько утешения нашёл бы в этих знакомых стенах.       Везде честная игра, но Люпин? Это священная земля. Она принадлежит им. Остаётся только—       — …Думаю, я знаю, где он.       Чуя резко выдыхает. — Правда?       — Правда. — Ода колеблется, теребя нижнюю губу. — Ты знаком с мостом Бентен в районе Нака?       Сообщая Чуе местоположение и обещая, что они проверят другие места, чтобы убедиться, Сакуноскэ готовится к долгой, очень долгой ночи.       Но никто не может помешать этой агонии — этой неосязаемой, невидимой боли, которая угрожает обрушиться на их жизни подобно цунами. Раньше жизнь Дазая была одинокой: только они трое и одинокий бар, единственное, чему умный сирота когда-либо доверял в своей жизни. Только они и тень Мори.       Это вбило концепцию страдания в суть существования Дазая. Это приучило его к постоянному состоянию эмоционального давления, потому что человек сделал себя необходимым — спасателем и палачом. Моральный долг, который, по мнению Дазая, он ему должен, бесконечен.       И вот он, Дазай, думает, что виноват в том, что остался в живых.       Теперь Сакуноскэ понимает, что подарок Дазая включает в себя его пару, его самого и Анго, и, возможно, друзей Чуи.       Возможно, даже тот зеленоглазый альфа по имени Рампо, тот самый, которого Дазай клянётся раздражать, но которым в тайне восхищается; он просто не привык к людям, которые могут за ним угнаться.       Но Дазай Осаму — это многое: одиночество не входит в их число.       Похоже, как это часто бывает во время гонов Дазая, Сакуноскэ сегодня не удастся выспаться.       Он пока не уверен зачем: то ли чтобы оплакать потерю лучшего друга, то ли чтобы заверить его, что его любят по-настоящему и беззаветно.       Его любят во многих отношениях, Дазая, очень многие люди.       Сакуноскэ просто надеется, что этого будет достаточно, и что Чуя доберётся до него вовремя.

_______

      — Осаму?!       Ода был прав.       Чуе хочется кричать в ночь. Камень скатывается с его живота, когда он сосредотачивается на фигуре, стоящей перед белыми перилами моста, прижавшись грудью к железу. Он был прав.       Голова Дазая медленно поворачивается, карие глаза вытаращены, как у оленя, застигнутого посреди шоссе. Даже в темноте он кажется ошеломлённым. Он разорван на куски, развеян по ветру.       — О, — он выдыхает. Его голос надтреснутый. — Привет, Чуя.       Слишком ошеломлённый, чтобы ответить, но не отрывая взгляда от мужчины, Чуя бросает шлем на сиденье своего мотоцикла.       Он едва улавливает тяжёлый глухой удар, когда предмет скатывается и падает на землю, заставляя его вздрогнуть. Дазай вообще не двигается.       Сегодня вечером, только сегодня вечером, ему всё равно, сломается ли шлем или украдут ли мотоцикл. Он думал, что любит мотоцикл, но потом появился Дазай и изменил его жизнь, переписав его определение любви.       Его не волнует, что это "привет, Чуя" — так чертовски небрежно. Как приветствие может звучать как угроза? — вонзается в него, как кинжал.       Теперь его не волнует ничего, кроме Дазая.       — Осаму.       Он сохраняет мягкость в голосе, несмотря на странную смесь облегчения и гнева, которые душат его. Его живот бурлит и урчит, потому что его пара здесь, почти в пределах его досягаемости — стоит в спортивных штанах и дурацкой поношенной куртке, которую Чуя когда-то любил, выглядя так, словно он только что вылез из постели.       Его глаза светятся отдалённой фамильярностью; он смотрит и смотрит, как будто человек, которого он любит — оболочка неизвестного духа.       Дазай стоит на фоне бархатно-голубого неба. Одна рука опирается на белые перила моста Бентен, другая опущена рядом с ним.       Всё ещё слишком далеко, слишком близко к падению.       И он совсем не похож на ангела, Дазай, когда дело доходит до окончательного падения: огромные кристально чистые глаза, устремлённые в пустоту, как будто он не может до конца понять ситуацию. Взъерошенные волосы, белые бинты. Он похож на ребёнка, забившегося в угол пустой комнаты, слишком маленького, чтобы познать такую степень отчаяния.       Сердце застряло в горле, желудок скрутило, Чуя делает шаг к Дазаю. Говорят, не стоит говорить о счастье людям, склонным к суициду, но правда в том, что всё счастье Чуи вращается вокруг человека, стоящего перед ним.       Он слишком близко к выступу моста, призрак, замотанный в бинты, разрывающий ткань ночи.       Его запах — землистые следы его гона, шторм, возвещающий сердечные ноты его мучений — настигает Чую, когда он ещё в нескольких метрах от него.       Только тогда он замечает, что Дазай босиком.       Несмотря на лёгкий ветерок, треплющий его волосы, свежий воздух, кажется, пронизывает его насквозь — унося прочь, как пыль, как песок.       Для тех, кто готов остаться — таких людей, как Чуя, привязанных к жизни упрямым инстинктом самосохранения — чертовски трудно смириться с тем, что Дазай мог просто исчезнуть.       Это так несправедливо, непостоянство человеческой жизни.       Теперь, когда Чуя стоит перед сценой и не может говорить, до него доходит, насколько легко было бы Дазаю прыгнуть.       Это чувство усиливается с каждым осторожным шагом, который он делает к Дазаю. В ответ тот прижимается к перилам, цепляясь к ним до тех пор, пока костяшки его пальцев не меняют цвет.       Никто не говорит, и тишина убивает его.       В своей повседневной одежде Дазай выглядит согнувшимся, сгорбленным и усталым, как будто у него на плечах сидит мстительных дух.       — Осаму, — шепчет Чуя, когда становится очевидно, что собеседнику нечего сказать. Тишина душит его. — Собственно, какого хуя.       Дазай смотрит ему в лицо. Немигающий, потрескавшиеся губы приоткрыты, щёки пепельного цвета втянуты.       Он кажется озадаченным тем, что его увидели.       — Ты нашёл меня, — говорит он.       Чуя дрожит. Он делает ещё один осторожный шаг. — Конечно, я это сделал, — шепчет он. — Я обещал.       Брови Дазая слегка хмурятся, показывая морщинку за взъерошенной чёлкой.       — Ах. Да, конечно. — Похоже, он очень задумчив, разгадывая загадку, которая существует только в его голове. — И вот Чуя проделал весь этот путь ради меня на своём блестящем байке — он врывается, как принц из сказки, и я спасён. Это всё?       О, как Чуя хотел бы, чтобы всё было так просто, так прямолинейно; он знает лучше. Он мечтает быть принцем Дазая, но он достаточно взрослый, чтобы знать, что сказки являются домом для злых дел, ведьм и бесконечных проклятий.       Они говорят о зле, порождённом невыразимыми преступлениями, о невинной крови, пролитой в тайне.       — Если ты хочешь, то да, — бормочет он сдавленным голосом. — Это может быть так просто. Обещаю. Позволь мне спасти тебя, давай просто пойдём домой. Но, ‘Саму…. — Чуя делает ещё один шаг, стараясь не напугать его. Он двигается так, как двигался бы перед бездомным животным: только осмотрительные движения, сохраняя настороженный, но постоянный зрительный контакт.       Его разум кричит ему, что Дазай может просто разбежаться и прыгнуть, и он всё равно будет слишком далеко, чтобы спасти его. — …Ты выводишь меня из себя.       Призрачные глаза Дазая уставились на него. — Я?       — Да.       Дазай качает головой, мрачный, удивлённый, но скрытый похоронным несчастьем, которое говорит Чуе, что он не совсем в себе.       Его улыбка не совсем улыбка. У него глаза с красными ободками, радужки кукольные, как стеклянные бусинки, обрамлённые длинными ресницами.       — Я не хотел.       — Тогда, пожалуйста, убери руку с перил.       — …       — Просто иди сюда. — Голос Чуи срывается, когда он осмеливается протянуть руку. — Пожалуйста.       Дазай молча отстраняется от края. Он не делает шага к другому парню, но неуверенно покачивается на месте.       Слава богу, думает Чуя, это начало.       Но затем Дазай поворачивается к выступу моста, наполняя тишину лёгким, жутковатым смехом. Звук, лёгкий, как дуновение ветерка, поднимается из груди, казалось бы, доносящийся из преисподней.       В звуке так мало жизненности и там много отчаяния, что у Чуи по спине бегут мурашки.       О, думает он, Дазай пьян от боли. Он под кайфом от отчаяния.       И Чуя никогда не любил себя, его всегда возмущало это его наполовину функционирующее тело, но он никогда не думал, что человек может так себя ненавидеть. Он никогда не знал, что человек может быть так похож на призрака: не живой, но всё же не мёртвый.       — На самом деле, это забавно, — сказал Дазай.       — Что. Здесь. Забавного.       Скорее всего, это не то, как он должен сейчас разговаривать с Дазаем, но это была насыщенная ночь, и он устал.       — Ну— Я впервые встретил Чиби после того, как побывал на этом мосту. Странно видеть тебя здесь, как будто это всегда было предначертано. Как будто это нам суждено. — Дазай поворачивается к нему, глаза блуждают по лицу Чуи. — И всё же ты здесь. Ты нашёл меня.       Ты нашёл меня.       Когда Чуя снова слышит эту формулировку, у него по спине бегут мурашки.       Как Поль определил этот вид любви, хорошую, искреннюю любовь, которая причиняет боль и разъедает сердце? Всепоглощающая, навязчивая, болезненная. Она проникает до костей, выворачивает душу, потрясает сердце. Кровожадная.       Это не комфортный вид любви, и не лёгкий — это может быть всё это и многое другое, но не всегда. Сегодня вечером их любовь отчаянна, раскалена добела и доставляет дискомфорт. Это отречение, это обожание.       Чуя сглатывает, но слюна царапает горло, как наждачная бумага.       — Я всегда найду тебя, Осаму.       Его глаза впиваются в череп Чуи, пока Дазай обдумывает это. — Похоже на то, да.       — Что случилось? Ты хочешь что-то сказать.       — Это неправильно, — отвечает он. Его брови почти сходятся у переносицы. — Это не то, чего я ожидал. И я никогда не хотел, чтобы ты, из всех людей, видел меня таким.       Только тогда Чуя осмеливается сделать ещё один шаг вперёд.       Дазай не отступает. Он не отводит взгляда, такой безмятежный, что Чуя опасается, что он может быть в таком отчаянии, что ему уже всё равно.       — Если кто-то из всех людей должен видеть тебя таким, то это я.       — Я возвращался домой, — говорит Дазай, почти защищаясь. — Всё это так громко, всегда. Это слишком больно. Я не, я— я не сильный. Я не такой, как ты. Я пытался, пытался, но я не могу смотреть своим проблемам в лицо, как ты. — Его голос срывается, и он звучит хрипло, хотя его боль звучит древней и вселенской. Его слова — это дом с привидениями, с которыми каждый, даже Чуя, сталкивался хотя бы раз в жизни. — Я хотел увидеть тебя дома.       Он имеет в виду, что я не собирался прыгать. Похоже, что он отступает, извергая слова, в которые сам не верит, ради Чуи.       — Я знаю, — бормочет Чуя срывающимся голосом. — Я знаю, ‘Саму. Но я всё равно пришёл проведать тебя.       Дазай, кажется, немного замыкается в себе.       — …Спасибо. — Он вздрагивает. — Мне жаль. Мне так жаль.       Чуе приходится бороться с инстинктом подбежать и обнять мужчину, хотя он и не хочет пугать его.       Вместо этого он сокращает расстояние между ними и поднимает руку, как он сделал бы с бездомным котёнком, обхватывая щеку Дазая ладонью. Кожа под пальцами такая холодная, когда Дазай наклоняется, чтобы позволить Чуе дотянуться до его лица.       — Ты в порядке, милый. Ты в безопасности, ты в порядке. Не хочешь рассказать мне, что ты здесь делаешь?       — Я пришёл сюда подумать, — шепчет Дазай. Его голос звучит устало. — Или перестать думать — я не знаю. Я не уверен. У меня в голове слишком больно. Она превращалась в осиное гнездо, и мне нужно было подумать; или, возможно, убежать. Мой папа был в доме, и мама тоже. Я не хотел, чтобы они тебя видели. Я хотел их утопить, но...       В уголках глаз Чуи появляются слёзы.       Дазай тонет в мутном море возможностей саморазрушения.       Он также хоронит себя вместе с призраками, пытаясь заставить их замолчать.       Потому что Осаму — Шуджи — никогда не знал своих родителей, они бросили его прежде, чем он смог понять, но их отсутствие всё равно мучает его.       Портовая Мафия манипулировала им всю его жизнь.       Дазай думает о способах избавиться от этих страданий, и это справедливо, потому что нет ничего постыдного в попытках положить конец постоянной боли. Выбрасывая свой чёртов телефон в реку, он оценивал, сколько мужества потребуется, чтобы присоединиться к устройству.       И всё же, несмотря ни на что, Дазай не мог заставить себя действовать.       Это, по крайней мере, вселяет в Чую небольшую надежду, когда он прижимается лбом ко лбу Дазая и проводит руками по тёмным кудрям.       И, возможно, единственное различие, которое имеет значение, заключается в том, что сегодня Дазай Осаму не приползёт домой один. У него есть будущее. У него есть дом, гнездо и пара.       Дазай прижимается губами к ладони Чуи, губы холодные и сухие, как лёд, и колени омеги почти подгибаются под его весом.       Облегчение на вкус удивительно похоже на отчаяние, переходящее в истощение.       Сегодня вечером он превратился в нищего и молился всем богам, чтобы он смог добраться до Дазая вовремя.       Чёрт возьми, он даже молился Арахабаки, потому что наказание Дазая смертью кажется слишком высокой ценой за осквернение святыни, за занятие любовью в святых стенах в дождливый день.       Чуя улыбается. — Что ты нашёл, детка?       — Немного.       — Осаму—       — Я не лгу. Там ничего нет. — Он прикусывает нижнюю губу, поглядывая на мост. Он дрожит в объятиях Чуи. — Я не уверен, как это объяснить.       — Попробуй, — бормочет Чуя. — Я буду слушать. Обещаю тебе, я постараюсь слушать.       Он проводит большим пальцем по щеке Дазая, и альфа издаёт тихий вздох.       — Я— Мори отлично контролирует мою жизнь и находит множество способов напомнить мне, какой властью он над ней обладает. Он угрожал тебе, он командовал мной, и я не могу выносить всех опасностей, которым я подвергаю тебя, Анго, Одасаку, и Ацуши тоже. Я хочу убить его. Думаешь, мне должно быть стыдно за это? Если я могу убить его, для тебя и для меня, я бы так и сделал. Но я не могу. Так или иначе, я никогда не смогу причинить Мори боль, как он того заслуживает, даже если он этого заслуживает. Я тоже ненавижу себя за это, потому что я... — он дрожит. — Я втянул тебя в эту передрягу.       — С нами всё будет в порядке, ‘Саму. Мы можем пойти в какое-нибудь безопасное место.       — Я не такой, как Мори.       — Я знаю, — бормочет Чуя. — Слава Богу, что ты не такой.       — Но я завишу от него. Это просто и глупо пугающе. — Дазай содрогается. — Насколько я постыдный, парализованный до неподвижности? Я не могу найти способ жить самостоятельно, поэтому я продолжаю оставаться в тени зла, которое я знаю. И после того, как ты уснул, я понял, что не смогу найти выход, пока не исчезну.       Я не могу защитить тебя — это остаётся невысказанным, но не неуслышанным.       Не говоря ни слова, решив отложить аргумент "Мне не нужна защита" на другой день, Чуя обвивает обеими руками шею альфы, притягивая его к себе — прижимая его ещё крепче.       Он позволяет Дазаю спрятать лицо в изгибе его шеи, его дыхание касается запаховых желез.       Он понимает мучения Дазая.       Деньги — могучее оружие, и они держат людей на привязи.       Мори и его руководители сделали еду, кров, свободу и терапию недоступными для Дазая, обучая его как марионетку, обращаясь с ним как с активом.       Где-то под дождём бродит собака, которую держат на привязи, морят голодом и пренебрегают ей, пока не придёт время драться; эта собака — Дазай. И во всём этом нет вины Дазая.       Его не следует осуждать за то, что он не видит выхода, за то, что заблудился в лабиринте своей головы.       — У тебя нет причин чувствовать себя плохо из-за того, как другие относились к тебе, — бормочет он. — Чувствовать себя потерянным — это нормально.       — Я должен испытывать отвращение от своего поведения.       Испытывать отвращение.       Когда это слово камнем оседает в нём, Чуя притягивает свою пару к себе, крепче обнимая его.       — Это говорит гон, сладкий, — говорит он, хотя и не уверен в этом.       Рука Дазая хватает Чую за предплечье и сжимает, почти борясь с уверенностью.       Даже не смотря на то, что его запах едкий — боль, смешанная с ненавистью. И любовь тоже, всегда любовь — Дазай, похоже, настроен винить только себя.       — До этого я причинил боль Мисиме. Я жил с Мори во время и вне гонов, и я способствовал его преступлениям.       — Но ты никогда раньше не покидал меня, — мягко напоминает ему Чуя.       — …В сегодняшних событиях я виню гон, да, — допускает Дазай, слабо выдыхая. Он звучит устало, но в его голосе звучит искра надежды, которая позволяет Чуе выдавить робкую улыбку.       — Видишь? Ты слишком строг к себе.       — Нет, я честен. Но знание того, что ты рядом, удерживало меня на земле — это удерживало меня здесь. Это похоже на то, как если бы меня терзал сильный ветер, но он не мог унести меня прочь.       — Это потому, что ты сильнее, чем ты думаешь, — бормочет Чуя, утыкаясь лицом в шею Дазая, запуская пальцы в его волосы, чтобы успокаивающе помассировать кожу его головы.       — Нет, — шепчет Дазай, — это потому, что у меня есть Чуя.       Без слов рыжеволосый вдыхает запах грозы, исходящий от Дазая: запах далёкого ливня. Он пытается украсть часть этой пронизывающей душу агонии, баюкая мужчину в своих объятиях.       Но ночь тихая и тёплая для этого времени года. Это разбивает сердце Чуи.       — Всё в порядке, ‘Саму.       — В моей голове громко, — шепчет Дазай.       — Всё будет тихо, — обещает Чуя. — Я помогу тебе отогнать шторм.       Он успокоит демонов Дазая, точно так же, как Дазай помог ему справиться с монстрами в его животе, голове и в теле.       Он хорошо знаком с печалью, Чуя. Он никогда не любил себя. Он думал о том, чтобы покончить с собой, мимоходом, униженный своими партнёрами и преданный людьми, которые говорили, что заботятся о нём.       Дазай показал ему безусловную любовь.       Во имя этой связи Чуя сразится с Мори, если понадобиться, и он станет прессом-папье, удерживающим на месте беспорядочно исписанную бумагу, которой является голова Дазая. Он поможет ему пережить шторм; рука об руку, сердце к сердцу.       — Прости, Чуя, — говорит Дазай, тая в объятиях. — Прости, что разбудил тебя, оставил одного — даже на секунду, я должен был контролировать гон. Я должен был сделать всё правильно. Я не должен был оставлять тебя.       Да, напряжённая часть Чуи хотела бы заплакать, ты должен был всё это сделать.       Возможно, ему следовало больше стараться общаться и позволять другим утешать его. По крайней мере, он должен был оставить записку. Он не должен был отключать свой чёртов телефон.       Но боль никогда не бывает линейной. Отчаяние выжало все остатки рациональности из умного мужчины и оставило после себя глупого призрака.       Чуя запускает руки в густые волосы Дазая, прижимая его к себе.       — Тебе больно. Перестань извиняться за то, что тебе больно.       — Я люблю тебя, — вместо этого бормочет Дазай. Он говорит это в качестве заверения, но звучит так, словно он снова извиняется.       И у Чуи есть все основания опасаться, что этого объятия будет недостаточно, чтобы навсегда удовлетворить потребность Дазая в спокойствии, но пока этого достаточно.       Сегодняшний вечер — напоминание о том, что "сейчас" — это всё, что у них есть, и им лучше учитывать это.       — Я знаю, — говорит он, поглаживая кудри Дазая. — Я знаю, что так и делаешь, глупая Скумбрия. И я так чертовски сильно люблю тебя.       Вместо того, чтобы выпрямиться и отпрянуть от прикосновения, чего Чуя наполовину ожидал, тело Дазая расслабляется. Его руки обхватывают талию Чуи, наконец, обнимая в ответ.       Его лоб ощущается тяжёлым на плече Чуи.       — Прости, что напугал тебя. Я пришёл сюда, чтобы кое-что найти, но... — Дазай поднимает голову, и Чуя чувствует, что он смотрит на мост. — Но сейчас это кажется глупым.       Чуя судорожно сглатывает, его руки глубоко зарываются в волосы Дазая.       Чем больше Дазай успокаивается, тем больше он понимает, что тяжёлые нотки гона проходят. Теперь от мужчины пахнет хлопком, виски и тишиной.       — Что ты искал, ‘Саму? Мы можем найти это вместе.       — Покой. Я искал покоя, — говорит альфа. Резкость заставляет Чую вздрогнуть в объятиях своего парня, но он продолжает прижимать Дазая к своей груди. Он надеется, что это напомнит мужчине о красоте бьющегося сердца. — Я не хотел уходить вот так. Но я хотел посмотреть, смогу ли я найти здесь повреждённую часть себя.       Но, несмотря но то, что причин оставаться недостаточно, чтобы остановить этот шторм, я обнаружил, что их всё же больше, чем причин сделать этот шаг и прыгнуть.       Дазай усмехается, как будто мост отверг его: это был его выход, и он предал его.       — У меня есть слишком много того, что я не хочу терять, слишком многое, от чего у меня не хватает смелости отказаться. Я боялся умереть. — Его голос срывается. Ему стыдно, понимает Чуя. — Так что вместо этого я бросил туда свой телефон. Мори не дозвонится до меня, и я собирался купить его по дороге домой. — Теперь в его запахе есть землистая нотка. Трава. Вода. — Прости. Я правда собирался вернуться домой.       Нижняя губа Чуи дрожит, он снова разрывается между криком и слезами.       — Тебе лучше. Ода-сан, Ацуши и Рампо оттащили бы тебя за ухо, если бы ты попытался уйти от них так скоро.       Дазай хихикает, пряча влажный звук в объятиях. — Это похоже на них, да.       — У тебя есть люди, которым не всё равно.       — У неё они тоже были, — говорит Дазай.       Глаза Чуи распахиваются, он напрягается в объятиях.       — У кого?       — У моей матери, — объясняет Дазай безжалостно прямым тоном, от чего у Чуи перехватывает дыхание. — Интересно, почему она ушла, несмотря на людей, которые её любили.       О.       — ‘Саму—       — У неё была семья, и она всё равно ушла.       Блять.       — Я не могу понять, — продолжает Дазай. — Я был там, Чуя. Они были нужны мне, они оба, и я был ребёнком, и я был там, как ты здесь сейчас. Почему она ушла?       Комок в горле Чуи грозит перерасти в слёзы, а его плечи трясутся от вопросов, на которые он никогда не сможет ответить, и проблем, которые он не может решить.       — Я не знаю, — признаётся он, хотя каждое слово звучит бессмысленно.       Никто никогда не сможет ответить на этот вопрос. Один из его родителей — потеря, с который Дазаю придётся жить: время от времени он будет открывать челюсть и проглатывать это. Но ему нужно с этим жить, иначе сомнения убьют его.       — Моя мама была бы разочарована во мне. Так сказал Мори.       Чуя кипит. — Это чушь собачья.       — В том-то и проблема: я не знаю. Возможно, он прав. — Он усмехается. — Я не могу спросить её, не так ли?       — Она не была бы разочарована, Осаму. Серьёзно. Этот мужчина —говнюк размером с воздушный шар, набитый лошадиным дерьмом, и я обещаю тебе, я, блять, клянусь, что твоя мать гордилась бы тобой.       Плечи Дазая опускаются. — Я бы хотел задать ей этот вопрос, я бы хотел увидеть её. Этот гон всегда заставляет меня чувствовать себя ближе к ней, как будто она ждёт меня — прямо за углом, вон там. Знаешь, я слышу скрип их верёвок с того дня, как нашёл их; моё тело помнит. Но мне интересно, будет ли этот звук преследовать меня на дне реки. — Его голос хриплый, глухой, пока Дазай трётся носом о шею Чуи. Вдыхание запаха успокаивает его. — Мы можем пойти домой, пожалуйста? Если это всё ещё нормально?       Ты можешь простить меня?       Дыша сквозь ком в горле, Чуя облизывает губы.       В глубине души он уже простил Дазая, потому что он не святой, но он заботится о мужчине перед ним больше всего на свете. И он знает, что страдание не произвольно и никогда не бывает добрым.       Они разберутся с этой проблемой, как только гон Дазая пройдёт.       Чуя может немного поорать, когда они вернутся домой, и, возможно, он вырубится на коврике у двери, прижимая Дазая к себе, но это проблемы на потом. Теперь он просто хочет забраться со своим парнем в гнездо, которое они сделали вместе, и поспать.       Они будут спать, и они исцелятся.       Завтра они будут строить будущее — завтра Чуя позвонит Оде и будет умолять его увести Дазая подальше от Мори. Где-нибудь, где они смогут быть счастливыми, подальше от Йокогамы.       Даже подальше от Японии и тени Портовой Мафии.       — Конечно, Осаму, — говорит Чуя, используя полное имя в надежде, что это немного успокоит мужчину. Он прижимает Дазая ближе. — Я могу вызвать нам такси, если ты не хочешь ехать домой на мотоцикле.       — Да; не мотоцикл, пожалуйста.       — Достаточно справедливо, — бормочет Чуя.       — Знаешь… Я обещал никогда не уходить туда, куда Чуя не сможет последовать за мной.       — Так и есть, да.       — Я здесь, — заверяет его Дазай, тая в объятиях. — Я всё ещё здесь.       Робкая уверенность в голосе мужчины растапливает камень в груди Чуи, побеждая ужасающую тяжесть, которая до этого момента сдавливала его рёбра.       Почти, думает он. Почти. От неверия мужчине хочется смеяться, плакать и кричать посреди моста. Он только что чуть не потерял любовь всей своей жизни? По-настоящему, на-всегда?       И всё же, прижимаясь к дрожащему телу Дазая, Чуя не может не думать о том, что он горд: он гордится своей второй половинкой и тем, как далеко он продвинулся.       Он гордится путешествием, в которое они отправились вместе, и тем, насколько ещё они будут расти в будущем.       Итак, Чуя выдыхает, кивает и клянётся, что никогда не отпустит Дазая.       — Да, — говорит он. — Пойдём домой.