Слепые

Первая же ночь, проведенная в беспросветной темноте, показалась самой длинной за все прожитые годы. Гостиная Хаффлпаффа, превратившаяся в крысоловку, полнилась прерывистым дыханием людей, которые не могли уснуть. Тени ползли по стенам, корчили рожи из пустых картинных рам и, кажется, хватали за пятки, потому что то и дело слышались вскрики. Глаза не различали ничего, кроме тьмы, и я от нечего делать считал свой пульс, отмеряя минуты. Они тянулись бесконечными вереницами секунд, и этот караван отчаянно искал утро. Утро спряталось. Блейз сидел, подтянув колени к подбородку, и даже не пытался уснуть. Он сливался с ночью, и только белки глаз светились в темноте. Хотя, скорее всего, мне просто мерещилось. Слова душили, распирали, хотелось кричать и выть, звать на помощь, бежать и биться в закрытую дверь. Пот катился по спине, и вроде бы даже скапливался лужей у моих ног, будто я описался. Как в детстве. В детстве мокрые штаны забирал эльф, он же приносил сухие, а потом я, наверное, выслушивал от отца, что Малфои не должны так делать, тем более от страха. Я не помню точно: плохо помню детство, словно и не было его. Сон то забирал, то отпускал, дразнил и смеялся надо мной, и к первым лучам солнца я чувствовал себя разбитым вдребезги, как чашка. Щеки горели, в горле пересохло, в глаза словно насыпали песка, и в висках стучала тупая мелодия старинной баллады. — Рассвет, — прошептала Пенни с шестого курса Равенкло. Я уже говорил, что там учатся одни дуры? Гостиная зашевелилась, как неуклюжий великан. Люди разминали затекшие шеи и распрямляли спины, массировали запястья и поднимались на ноги. Многие подходили к окнам, чтобы пропитаться светом насквозь и не отдавать его никому. Пожалуй, за свет они дорого заплатили бы, но монеты, оттягивающие карманы, не могли остановить движение солнца. — Блейз, ты спишь? — я пихнул его в бок. — Уснешь тут, когда гостиная кишит идиотами. Скорее бы уже сняли проклятие Тьмы, что ли. А где Гойл? Я не видел его со вчерашнего вечера. — Не знаю. Ничего не знаю. Происходящее вокруг интересовало все меньше, голоса сливались в единую нестройную мелодию, прерываемую шумом. Дверь распахнулась, выпуская в коридор жаркий воздух и впуская прохладный. — Драко. — Мама? — я узнал ее, не открывая глаз, почувствовал тонкие пальцы на щеке и накрыл ее ладонь своею. — Мама, как ты? Вечером на какую-то десятую секунды во мне вспыхнула надежда, что она смогла выбраться из замка и отправилась домой. Я был настолько уверен в этом, что почти не искал ее в толпе. Мама же дома, зажигает камин и зовет эльфа. Но почему тогда она здесь? — Я хорошо, — от нее осталась бледная тень с синяками под глазами. — Береги себя, Драко, и не ходи один. Нигде не ходи, всегда бери с собой больше людей. — Зачем? — Если с одним что-то случится, останутся другие, понимаешь? — Уже все случилось, мам. — Сейчас она останется здесь, а максимум через сутки я найду способ распечатать тьму. Грейнджер найдет, я заставлю, и мы выберемся, слышишь, мама? — Печать Тьмы очень сложное заклятие. Темный Лорд обучал нас, своих слуг, и рассказывал о его потаенных смыслах. Профессора не знают. Откуда им знать, разве что Дамблдор… — Мама? — Уже сегодня день будет короче, а ночь длиннее, а через неделю света станет так мало, что замок утонет в темноте, — мама отчаянно цеплялась за мою руку, словно боялась упасть в пропасть, и я, вскочив, крепко обнял ее. — Такого не бывает. Ни один волшебник не способен остановить движение солнца. Ты ведь сама мне говорила, помнишь? В детстве. — Не может. Зато он может зачаровать двери в замке, все щели и лазейки, все окна. Окна будут темнеть быстрее положенного, двери не откроются, — мамины глаза лихорадочно горели и казались черными, — а без света мы не сможем найти заклятие, снимающие чары. Никто не сможет. Меня прошиб пот, будто я был губкой, и сильная рука выдавила из меня всю жидкость. Я огляделся по сторонам и увидел счастливые лица. Удивительно неуместные счастливые лица. — Я все исправлю. Ты слышишь? Я исправлю, я сейчас же пойду и… Мама кивала и прятала глаза, а я чувствовал себя маленьким черным жуком на грифельной доске — незаметным, никчемным и слабым. — Малфой, ты идешь? Блейз. Я смутно искал в нем знакомые черты, а оказалось, что успел забыть за ночь. — Иду? — мама поправила мой галстук и отогнула воротничок рубашки. — Иду, — решительно кивнул я и легко сжал ее руку, обещая, что скоро вернусь. — Нам нужно побыстрее найти заклятие, время идет, — предупредил я Забини набегу и распахнул дверь гостиной. — О чем говорила миссис Малфой? В коридоре пахло гарью, а может, этот запах поселился у меня в носу. И чем ближе мы подходили к комнате Забытых вещей, тем сильнее несло горелым. — О том, что у нас остается все меньше времени. Сегодняшний день будет короче на час или на два, завтрашний — на четверть, а через неделю утро и вовсе не наступит. — Ты в детстве случайно страшилок на ночь не обчитался? У Бидля и такие есть, я видел. — Что-то ночью ты не такой смелый. — Я не привык спать вповалку, — скривился Забини. — Тем более в одной куче с уродами из «Кабаньей головы», такие за кнат душу продадут, а у меня, между прочим, в карманах галлеоны… Злость обожгла лицо, и я, развернувшись, пихнул Забини к стене, зажал шею локтем и попытался затолкать в его голову простую, как древко метлы, мысль: — Ты тупой козел. Если света не будет, никто, мать твою, не сможет найти формулу, пойми ты это наконец! В темноте, видишь ли, затруднительно читать и писать, а стоит колдануть — есть вероятность попасть в соседа или, если руки растут из задницы, в себя. Раньше я не замечал, что мы одного роста. — Ты понял меня, тупица? — слова пеной скапливались на губах. — Обоссался? — оскалился Забини. — От страха обоссался. Отпусти, Малфой. Дыхание сбилось. — Я понял тебя, — добавил Блейз, когда я уже хотел двинуть ему. — И будет лучше, если ты меня отпустишь. Пальцы разжались, с трудом, будто каменные. — Ты разбираешься в заклинаниях? — вопрос повис между нами, как дохлая мышь. — Шутишь? Флитвик мне никогда выше «Удовлетворительно» не ставил. Я мерил шагами коридор четвертого этажа. От статуи волшебника с отрешенным лицом до пестрого гобелена, прикрывающего потайную дверь, было не больше трех шагов. Флитвик и мне бы не поставил Выше ожидаемого, но, к счастью, СОВ принимал не он, а один из знакомых отца. — Может, стоит сказать Макгонагалл о… побочном действии Печати Тьмы? — Макгонагалл? Нет уж. Хрен знает, что взбредет ей в голову. Жаль, Снейп сгинул… — Что за побочное действие? Коридор пошатнулся от неожиданности, и мы качнулись вместе с ним. Удивительная способность Грейнджер появляться бесшумно начинала раздражать. — Грязнокровка. — Ну ты же не надеялся, Забини, что за ночь моя кровь станет чистой, — она говорила так, будто ни капли не стыдилась. А может, так оно и было? — Мы надеялись, что ты найдешь способ снять проклятие, Грейнджер. На что-то же ты должна сгодиться, раз уж тебя терпят в Хогвартсе. Это и в твоих интересах. — Увы, Малфой, твое Империо уже не действует. — Вот бля, откуда она?.. — Ты плохо учил уроки хозяина, и, стоило нам оказаться на расстоянии, действие заклятия прекратилось. Не зря мне казалось, что в библиотеке я не по своей воле… — Грейнджер обращалась скорее к себе. — Где твои дружки? — влез Блейз. — Держу пари, штурмуют кухню. Желудок напомнил о себе недовольным урчанием. — Полагаю, что нам стоит поделиться друг с другом успехами, — отчеканила Грейнджер. — И тогда я, возможно, не скажу Кингсли о том, что Драко Малфой применяет Непростительные. Сейчас мы все в одной лодке. И я хотела бы знать, о каком побочном действии вы говорили? — А пойти далеко и лесом ты не хотела бы? Она еще пару секунд смотрела на Блейза, не моргая, потом развернулась и зашагала прочь. Направилась к этому Шеклболту? Мы переглянулись. — Грейнджер! Мы бы могли рассказать тебе кое-что, но где гарантия, что твоя информация нам нужна? — мне уже порядком надоело разговаривать с ее спиной. — По крайней мере, я бы смогла научить тебя, как накладывать Империо. А то ты не умеешь, Малфой. Сука. Актриса из суки действительно неплохая. Видимо, у магглов лицедейство в грязной крови. — Как только мы выберемся, я прибью ее. Надо записать, чтобы не забыть, — выдохнул Забини и зашагал за ней следом, а мне оставалось признать, что он прав. — Блин, Грейнджер, ну и куда ты нас привела? Блейз осторожно приподнял полы мантии, чтобы не запачкать в саже. Зря, все равно замарается — стоит коснуться стены или неловко повернуться. Огонь уничтожил весь хлам, скопившийся в Выручай-комнате, и изрисовал стены черным. Пустые рамы картин зияющими дырами смотрели вдаль, будто ожидая, что их обитатели вернутся, но они сгинули, как фейерверк в ночном небе. Пожалуй, лишь сэр Кэдоган остался на месте. Мой дом здесь, жизнерадостно утверждал он, оглядывая восьмой этаж и взбираясь на верного пони, а после тихо затягивал дурным голосом песню: «Тётушка Кэти (в черном жакете), дядюшка Солли (в черном камзоле), а также их дети Одетта и Хэтти (и та и другая — в черном берете)…» Он гремел доспехами и на ходу придумывал новый пароль, рассчитывая хорошенько поругаться со студентами, но пароли теперь не действовали, ведь двери замка не откроются, даже повинуясь Алохоморе. «…вчера на рассвете (в черной карете) отправились в гости к сестре Генриетте. А маленький Джонни и серенький пони (но пони был всё же в черной попоне…)»* Что стало с Джонни, я не дослушал, да и сэр Кэдоган никогда не допевал песню до конца. Но в голову лезли нехорошие мысли, и представлялось, что Джонни поджег пони хвост, а сам стоит рядом и хихикает, глядя на языки пламени. — Жакет был зеленым, и камзол тоже, точно тебе говорю, — мечтательно проговорила полоумная Лавгуд и, раскинув руки, закружилась под нехитрый мотив. Откуда она взялась и куда исчезла? Как цветной сон. Да какая разница, какого цвета были береты и попона? Наверное, они стали черными, потому что их сожгли. Этой ночью мне снилась тлеющая дверца кареты и обгоревшее тело мальчика Джонни. Джонни лежал посреди двора. Он, верно, не хотел умирать, но от хвоста пони занялась трава, деревянный забор и крыльцо — бежать было некуда. Во сне я подбегал к нему, тряс за плечо и, не дождавшись ответа, переворачивал. На меня смотрел пустыми глазницами Крэбб. — Мы в Выручай-комнате. Где-то здесь, в тишине закопченных стен, и лежал Крэбб. Или то, что от него осталось. Скорее всего, следующей ночью (которая будет еще длиннее) я увижу его вновь. — Гарри! Рон! Идите сюда. Они тоже не спали — синяки под глазами, красные глаза и измятая одежда. Длинные и худые, они вышли из темноты, чтобы хмуро посмотреть на незваных гостей. Хотя если подумать, испокон веков в замке были рады видеть чистокровных. А вот полукровок — как знать. Тусклый свет от единственного окна косыми лучами падал на пол. — А эти что здесь делают? — Уизли ткнул в нас пальцем. Похоже, его воспитанием занимались домашние эльфы. — Рон, — Грейнджер тряхнула волосами и заговорила, как целитель с душевнобольным. — Нам сейчас нужна любая помощь, вместе искать сподручнее… — Только не с ними, — уперся тот и скрестил руки на груди. — Слушай, Уизли, я тоже не собираюсь скакать от радости. Я не испытываю ни малейшего желания находиться с тобой в одном помещении, потому что, говорят, тупость заразна. Но у нас, увы, нет другого выхода. Впрочем, если ты хочешь потеряться в пустынных закоулках школы, я не буду тебя останавливать. — Завали рот! — рявкнул Уизли, размахивая длинными руками. — Зачем ты их притащила, Гермиона? Мы бы сами справились. — О да, Уизли, твой интеллектуальный уровень настолько высок, что название самой верхней книги в стопке, — Блейз указал на кучу библиотечных томов, — уже прочитано, не так ли? — Видишь, Гермиона! Пользы от них чуть… — Остынь, Рон, — Поттер с подозрением уставился на меня. — Да что остынь-то?.. — как навозная муха Уизли жужжал под ухом и раздражал своим существованием. — Ну, Малфой, что нового скажешь? Скажу, что ты мудак, Поттер. Устроит? — В общем… не думайте, что для нас большая честь находиться здесь и все такое… — Даже в мыслях не было, — усмехнулся Поттер, демонстративно убирая палочку в карман. Мир, терпимость, веревка на шее. Одна на двоих? — Скажу больше, меня тошнит от вашего общества. Но иногда приходится… чем-то жертвовать. Ясно? — Думаю, памятная табличка «За жертвенность» в Зале почета компенсирует ваши душевные муки. Ох, какой мудак. — О, Поттер, не думаю, что там хватит места для такой таблички, ведь отныне все стены Зала будут увешены наградами «За Победу». Ну, или «Избранному с любовью». Не знаю, как лучше. — Может быть, потом обменяетесь любезностями? — Грейнджер сверкнула глазами и захлопнула учебник, который только что открыла. На голову ниже нас всех, она смотрелась третьекурсницей, и выслушивать от нее нотации было вдвойне унизительным. — Малфой, ты, кажется, хотел что-то рассказать? — Сначала ты. — Давай не будем торговаться. Лодка одна на всех, никто не сбежит. Мы играли в детскую игру, кто кого переглядит, и моргнули одновременно — ничья. Мама ждала меня в гостиной Хаффлпаффа — там, где ей совсем не место. А я трачу время на гляделки. — Ну хорошо. Если ты обманешь меня, Грейнджер, я выну из тебя все кишки и развешу по стенам. — Завали рот! — взъерепенился Уизли и спустил с поводка свою облезлую ярость. — Ты знаешь еще какие-нибудь слова? Кроме этих? — поинтересовался Блейз, устало прислонившись к грязной стене. — Печать Тьмы, — тишина, вмиг повисшая между полом и потолком, бывает разве что на кладбище, — не только блокирует все световые заклятия, но и удлиняет ночь. Скоро — через три дня, неделю или полмесяца — наступит момент, когда в замок перестанет проникать даже дневной свет. — Ты бредишь, — Поттер помотал головой не в силах поверить. Черты его заострились, будто набросок лица жирно обвели чернилами. — В кои-то веки он говорит правду, — перебил Забини. — Обычно врет, конечно, — не обязательно всем рассказывать, — но сейчас… — То есть, если мы не снимем проклятие в ближайшее время, то… — Да, Грейнджер, в таком случае, нам больше не придется видеть друг друга. Можешь считать это удачей. Уизли поперхнулся и чуть не сел мимо стула. — Дела.