Слепые

«Тётушка Кэти (в черном жакете), дядюшка Солли (в черном камзоле), а также их дети Одетта и Хэтти (и та и другая — в черном берете)…» Песня доносится из глубины комнаты. Несколько сэров Кэдоганов выводят мелодию нестройным хором. Глаза, кажется, опухли, едва открываются, пальцы не слушаются, онемевшие ноги отделены от тела. Как будто. Я их не чувствую. Вчера я забыл, когда родился, а сегодня с трудом вспоминаю, как зовут Забини. Фамилию помню, а имя — нет. Засыпая, я считаю, что день закончен, а просыпаясь, желаю Поттеру доброго утра. Так что я не могу с точностью сказать, сколько моих дней в сутках. Поттер, отвернувшись к стене, спит на куче тряпья. Я все гадаю, жив ли он еще или уже отправился к трем братьям. Тогда почему не рассветает? Значит, жив еще. Подождем. «…вчера на рассвете (в черной карете) отправились в гости к сестре Генриетте. А маленький Джонни и серенький пони (но пони был всё же в черной попоне)…» Музыка исходит от самих стен, будто внутри их, в трубах живут голосящие твари. Они существуют в темноте всю жизнь, с рождения, им не нужен свет. — Холодно. Грейнджер ежится, Поттер прижимает ее к себе. Так теплее. — Рон? Он не найдет нас, никто не найдет. Я жду, кто же будет первым. Конечно же, не я, кто-то другой, я-то выдержу, вытерплю. А вы ждете, а? — Его здесь нет. Глаза привыкают к темноте, мучительно болят, полные песка. Я едва вижу, как Забини отворачивается к стене. — Ты можешь ссать в другом углу? Ему все равно. Мы как животные, только рыжей псины Уизли не хватает. Желудок сжимается. Мама в гостиной заплетает грязные волосы в косу. Она никогда их не заплетала. Красивые волосы. В косу. Я вскакиваю на ноги, пошатываясь, ищу выход. Где же где же где-то здесь должен быть. Ручка грязная и мокрая, в коридоре холодно, в комнате холодно, мир замерз, как сосулька. Штаны рваные, колени саднят, пот по лицу. Какой пот, когда так холодно? Меня рвет, я упираюсь в стену ладонями, лбом, сплевываю и выдыхаю. Тихие шаги материальны, я вижу их, как два светлых следа на черном полу. Только следы, а человека нет. — Я улизнул от дементоров, — отец прячется за доспехами, исчезает за потайной дверью и выскакивает обратно как ошпаренный. — Туда нельзя, — он грозит себе пальцем. — Папа! Папа, как ты здесь оказался? Бред. — Я сбежал, да, — отец вдруг заговорил резко, строго, четко, словно отчитывая меня за невнимательность. — И теперь они гонятся за мной. Гонятся за мной, как можно! Да-да-да, — снова забормотал и заозирался, — надо бежать, но куда? Меня ведь даже никто не ловит, потому что никого нет. Я один. Безумные глаза лезут из орбит, как у висельника. Когда дементоры близко, воображение отца рисует картину одиночества. Пруд, павлины, замок, трава и ни единой души вокруг. Тётушка Кэти (в зелёном жакете), дядюшка Солли(в зелёном камзоле), А также их дети Одетта и Хэтти (и та и другая – в зелёном берете)… Мои руки превратились в глаза, они ощупывают стены, знают каждую трещину в камне, изучают дверные косяки и шершавые гобелены. В средневековье колдунов не всегда бросали в кострище, иногда их ослепляли, выжигая глаза раскаленной ложкой или мечом. Магглы, сподобившись зверям, набрасывались на волшебника, связывали, отбирали палочку и лишали его зрения. Они были бы рады видеть нас сейчас. …домой возвратились в зелёной карете, в той самой, в которой вчера на рассвете они уезжали к сестре Генриетте. Они уже успели переодеться в зеленое. Эти магглы, желающие нам смерти. Мысли ускользали, как пиявки, не успевшие присосаться к стеклу. А Джонни? Джонни вернулся? Я веду ладонью по стене — трещина, острое, выступ, кольнуло, выбоина, выщербленное дерево. Дверь. Возвратившись в комнату, я не рассказываю про отца, чтобы его не поймали. Вдруг рядом дементоры? Мне мерещится, что они в каждом углу. Мурашки бегают по коже все медленнее. В холоде мурашки засыпают, и мне до дрожи хочется последовать их примеру. В темноте мы всегда одиноки. Чужой шепот кажется миражом, слова — ложью, потому что невозможно заглянуть в глаза, а разговор можно завести только с эхом. И лишь протянув руку, коснувшись чьей-то теплой руки, еще одной, и еще, мы понимаем, что рук много, а значит, люди вокруг настоящие, живые, а не те, что лежат сейчас в Большом зале. Я шарю рукой в пустоте, щупаю воздух, но не нахожу ни одного человека. Даже пальца не нахожу, не говоря уже о целой ладони. — Забини? Ты здесь? — А? Кто зовет? Голос обманывает меня, он не существует. Знаю я такие штуки. — Грейнджер? Поттер? Тишина. Ну вот, я же говорил. Нет никого. Дверь скрипит, и белые следы появляются на полу. Отец пришел, это у него такие следы. Папа, здесь же дементоры, а еще здесь никого нет. — Драко, прости, что я не рассказывал тебе сказок в детстве, — чуть не плача, говорит отец. — Но я надеялся на Нарциссу, а она, наверное, забывала. Тебе что-нибудь принести, сын? — Как люди в гостиной, ты знаешь? Как мама? — В гостиной? В гостиной нет людей, там очень холодно. Где люди, там тепло. В замке не зажигали камины, и холод забирался под одежду, облачком пара повисал в воздухе, закупоривал все щели. Я кашлял и силился сказать отцу, чтобы он уходил, потому что холод бывает там, где дементоры. Тьма набрасывала на меня свой плащ и тащила в нем, как в мешке. — Малфой? С кем ты говоришь? — девичий голос. На языке вертелось «гр…» Гр… грязнокровка? Нет, Грейнджер. — Тебя здесь нет, — я радовался, что разгадал хитрость. Это тьма так развлекается. — Ты мне кажешься, на самом деле я один. Когда нет света, мы всегда одни. — Каждый сам за себя, да? Темный Лорд наплевал на своих слуг. Я слышал про Темного Лорда. Где я слышал про него? — Тогда докажи, что ты здесь. Расскажи что-нибудь. Она молчала. Вот! Я же говорил, что она меня дразнит! Я, с трудом выпрямившись, провел ладонью по полу, осторожно поднял руку и тут же вновь опустил. Иначе поверхность накренится, и я скачусь в яму. Я держался за пол, а другой рукой искал Грейнджер. Молчание обманывало. — Когда мы были на втором курсе, ты обозвал меня грязнокровкой, с тех пор прошло почти шесть лет, и я уже привыкла. Ты знаешь, иногда мне кажется, что меня так зовут. Рон хотел заколдовать тебя, но наслал слизняков на себя… Я закрыл глаза, и сквозь тьму почти увидел мерцающие очертания двух детей. — На четвертом курсе ты ходил на Святочный бал с Панси Паркинсон, и на ней была ужасная розовая мантия. Тебе она тоже не нравилась, мантия эта, но ты держался, хотя по лицу видно было. Да, не нравилась. Безвкусная мантия в рюшечках и бантиках. Откуда Грейнджер знает, что происходило в моей голове? Я тянулся к ней, встал на колени и пополз вперед. — Ты не смог убить Дамблдора, потому что его не за что было убивать. Он хитрый, противный старик. Но ничего дурного мне не сделал. Я чувствовал тепло. — Ты ударила меня. — Мерцающие очертания детей, мигнули и исчезли, словно кто-то захлопнул книгу. — У меня горела щека. Давным-давно. Из-за этого уродца гиппогрифа. Грейнджер. Ее тонкие пальцы дрожали, и я потянулся к ней: — Где остальные? Ну конечно, мы в Выручай-комнате, нас четверо, не считая отца. Отца тоже нет, он в Азкабане, а мы здесь, и нас никто не увидит. — Гарри не откликается, — она ревет. Не надо реветь. — А Забини, кажется, дышит. — Ты бы, конечно, предпочла, чтобы все было наоборот, — хрипит Блейз. Судя по голосу, он совсем рядом. — Холод собачий. — Надо… — она не решается сказать. — Надо сесть поближе друг к другу, так будет теплее. Грязная кровь скрыта стенками вен, Драко. — Да. Сюда. Мы, схватившись, за руки, ползем по полу, словно боимся скатиться с него, не удержаться. Стоит встать на ноги, и все, конец, я уверен. Страшно. Я натыкаюсь на ноги Поттера, останавливаюсь, прислоняюсь к стене, Грейнджер садится рядом. — Я все думаю, что бывает перед смертью? Мы поймем, что она пришла? — Забини посмеивается. — Кого ждать-то? Старуху с косой или ангела с крыльями? — Сириус говорил, что умирать быстрее, чем засыпать. Дурная ты, Грейнджер, уже с покойниками разговариваешь. Мы едва касаемся друг друга. — Я не заразная. — Да, Драко, все равно помирать, — и Блейз двигается ближе. Грейнджер прижимается ко мне, стиснутая нашими телами. — Может, нам не стоит сидеть на месте? — неуверенно спрашивает она. — Надо двигаться. — Нет! — мы же потеряемся, с ума сошла. Стоит встать на ноги, и темнота сожрет. — У меня тоже зуб на зуб не попадает, но лучше… так. Очень холодно, но греет ясность в голове после того, как смутные, рваные образы сгинули. Как будто я очнулся после тяжелой болезни. Говорят, что облегчение наступает перед самым концом. Меня затрясло. — Надо попытаться выбраться, — так крысы бегут с тонущего корабля. Я оттолкнулся от пола, но тьма прыгнула на меня огромным шаром, пригвоздив к земле. — Куда ты собрался идти, Драко? — равнодушно спросил Блейз. — Единственное, чего ты добьешься — это затруднишь поиски твоего трупа. — Я не хочу, — дрожь не унималась. — Я не хочу, не хочу умирать. Мне всего семнадцать. Можно, я доживу хотя бы до восемнадцати? Всего месяц остался. — Ты не умрешь, — Забини говорил голосом древнего старика. — Гринграсс наверняка разнесет всем, что был такой Драко Малфой. Она еще книгу о нас напишет, вот увидишь, у нее же талант. Успокойся, — твердо произнес Блейз. — Мы же не умрем? Скажи, что мы не умрем? — будто бы слова могли нас спасти. — Успокойся, — повторил он мягче, и я почувствовал его тяжелую руку на своем бедре. Рука легла на ширинку. В прошлый раз мы оба были пьяны, и веселы, и, наверное, молоды. Мы пили молодость из высоких бокалов, как эльфийское вино, а сейчас — прошло-то всего ничего времени — доживали жизни, разлитые по маленьким чашкам. — У нас еще есть время, — его голос тихо обволакивал, как коконом. Грейнджер притихла. Она ведь не видела, что происходит. Блейз массировал мой член через брюки, кровь с каждым его движением бежала по венам быстрее. Дыхание сбивалось, очередной вздох толкал предыдущий, над губой выступил пот. Я чуть раздвинул ноги. — Блейз? — Она не против, — да, мы понимали друг друга без слов. Мы давно дружим. — О чем вы? — жалобно спросила Грейнджер, сжавшись. Я расстегнул ремень, дернул замок, сполз по стене пониже и запрокинул голову. Не думай ни о чем. Кровь приливала к паху. Блейз сказал успокоиться. Он настоящий друг, я почти спокоен. — Малфой? Тебе плохо? — Ему хорошо, Грейнджер, — Забини перетянулся через нее и сменил руку. Эта рука оказалась холодной, по коже побежали мурашки. Большим пальцем он гладил головку, и я глотал стоны, не произнося ни звука. — Плохо осталось в прошлом. Как лодка на волнах, комната качалась из стороны в сторону в полной темноте. Луна не выглядывала из-за туч, и по воде не разбегались серебристые дорожки. В паху тянуло. — Как там у вас говорят, у магглов? Эти люди в длинных одеждах, похожих на мантии, священники, кажется. «И не будет больше боли», верно? Послышался звук поцелуя. — Что ты делаешь? — приглушенный вскрик. — Пусти меня! Забини убрал руку, и лодка застыла. Шелест ткани — он отбросил штаны в сторону. Перед сном он всегда первым делом снимал штаны. Но сейчас ничего не видно. Оказавшись рядом, Блейз одним движением дернул мои брюки вниз вместе с трусами, и я сполз еще ниже. Потом помог ему, зажмурился. Все равно ничего не видно, какая разница, и это хорошо, потому что мне не стыдно. Только на ощупь. — У тебя соленые губы, Грейнджер, — монотонно произнес Забини. — Ты много плакала? Ты плакала. — Не твое дело, — он подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. — Что ты делаешь? — Целую тебя еще раз. Звук поцелуя, опять, и еще один, причмокивание, вздохи и выдохи, шорохи, копошение, протестующий возглас, я слышал даже щелчок вставшего на место хряща. Забини любил «щелкать» пальцами. — Ты боишься, что Поттер услышит? Я обхватил себя рукой и несколько раз провел вверх и вниз. — Нет, — Грейнджер дернулась и тяжело задышала прямо мне в ухо, отвернувшись от Блейза. — Убери… Я подался вперед и, положив ладонь на ее затылок, притянул к себе, легко лизнул нижнюю губу. Соль. Еще раз, чуть глубже. — Тс-с-с, — Блейз чуть повернулся. Послышался звук расстегиваемой «молнии». — Тебе ведь тоже страшно, Гр… Гермиона. Сейчас все пройдет. Он ласкал ее пальцами, и Грейнджер выдыхала мне в рот, цепляясь за рубашку. Волосы пахли сыростью, а может, дождем, озером, влагой. Я потянул вверх ее футболку, обнажая плоский живот и небольшие, с кулак, груди, обтянутые кружевом. Сердце билось где-то в глотке. Хватит тянуть, Забини, снимай с нее джинсы. Но Блейз медлил. Он пихнул меня в бок, завел руки за ее спину, расстегнул лифчик, отбросил в сторону. Склонился к груди. — Не надо, — прошептала Грейнджер, когда я попытался стянуть с нее штаны. — Тебе уже не страшно? — спросил Блейз, коснувшись ее губ. Он обхватил пальцами ее подбородок и вгляделся в лицо, но ничего не увидел. Нечеткие линии. — Я… — Тепло, да? Смотри. Нет, слушай. Забини толкнул меня в грудь, и я откинулся на спину, приподнявшись на локтях, выпутался из брюк и раскинул ноги. Как будто всякий раз так делал. Мне не стыдно, нет, темно, никто не видит. Блейз встал на колени рядом, и его отросшие волосы коснулись моих бедер. Он лизнул самый конец, помедлил пару секунд и начал сосать. Сначала медленно, потом быстрее, помогая рукой. Холод исчез из помещения, словно его выгнали, оставив только кровь, пульсирующую в висках и внизу живота. Стоны доносились издалека, и я не сразу понял, кто их издает. Грейнджер не дышала, но и с места не двигалась. Забини остановился и усмехнулся, отпрянув от меня. — Нравится? Ты внимательно слушала, Гермиона, прямо как на уроке. Это не страшно. Дай руку. — Не надо, Забини. — Хорошо, — легко согласился он. Пот катился по спине, рубашка намокла. Блейз повалил Грейнджер на спину, давая мне возможность стащить с нее джинсы, совершенно ненужные, бесполезные, вместе с бельем я отшвырнул их ногой. Она не сопротивлялась, я закрыл глаза и наугад пихнул пальцы между ее бедер. Скользко, липко и мокро. Тепло, даже горячо. До боли хотелось оказаться внутри. Тепло. Я вдыхал холодный воздух, а выдыхал лохмотья пара. Грейнджер пыталась свести ноги и часто дышала. — Забини, — слова не шли. Он прошептал что-то ей на ухо и отпустил, чмокнув в щеку. — Поттер не видит, Гермиона. Он спит. — Холодно. Сквозняки лизали влажную кожу. Холодно, очень холодно, кровь бежала по венам, но согревать не успевала. Я целовал Грейнджер («Гермиону», — поправил бы Забини) крепко, опирался на вытянутые руки, устроившись между ее бедер, легко покачиваясь, погружаясь в скользкое тепло. С закрытыми глазами я видел больше света, чем с открытыми, различал забытые силуэты людей, их яркие глаза и темные брови. Узел внизу живота затягивался и расслаблялся, словно издеваясь, холод хватал за пятки, а Гермиона прерывисто выдыхала, прикусив костяшки пальцев. Поттер не услышит, он спит. Забини насвистывал балладу о мальчике Джонни и, лежа на спине, покачивал ногой. Мне так представлялось. А маленький Джонни и серенький пони (но пони был всё же в зелёной попоне) вернулись обратно в купейном вагоне. Скоро поезд увезет нас домой. В последний раз. И потом, спустя много лет, мы увидим Хогвартс-экспресс, только когда будем провожать детей в школу. Чьих-нибудь детей. Ноги Грейнджер обхватили мои бедра, ледяные пятки коснулись спины. Мышцы сводило, и движения мои были рваными, неровными, каждое отдавалось покалыванием в ногах. Позорные движения. Темнота вокруг завертелась, сжалась и рухнула на нас всей своей тяжестью. Я приподнялся на ослабевших руках, прижался лбом ко лбу Гермионы, не понимая, где нахожусь. В ушах звенело, и сквозь звон я услышал смешок Забини. Он все ржет, идиот. Блейз лежал на спине. Протянул руку, тихо позвал Грейнджер: — Держись за меня, иди сюда. Она помотала головой. — Ты не провалишься в темноту, я тебя держу. Вот так. Я ничего не видел, точно глаза разучились смотреть. Но я знал, что Блейз любит быть снизу, он позволял девушкам все. Так он сам говорил. Джентльмен, мать его. — Посмотри на меня, — едва слышный шепот. Да он издевается. Как можно смотреть, когда ничего не видно. — Сильнее. Еще. Да. И я увидел. Сильно зажмурившись на миг, открыл глаза и увидел густые волосы, маленький приоткрытый рот, вздернутый нос, грудь. Гермиона приподнималась и опускалась, снова и снова, веки ее были опущены. Я видел, правда. Песня не смолкала в ушах, десятки Блейзов продолжали насвистывать ее, пока один — настоящий — Блейз, которого не могла поглотить даже темнота, отрывисто стонал. «Успокойся», — шептал на ухо другой Блейз. Я так и не снял рубашку, она липла к спине, как пленка. Все хорошо, друг. Чему быть — того не миновать, чудес не бывает. Мелодия звучала беспрерывно, изредка сменяясь потрескиванием (помехами?), кто-то лег рядом, теплый, пахло водой, опять потянуло холодом. Чьи-то пальцы переплетались с моими, лодка покачивалась на черных волнах. Когда мы проснемся, за окном будет светло. Правда ведь? — Мистер Поттер, мистер Поттер… Кого зовут, меня? Кажется, моя фамилия звучит по-другому. Я скользил по склону в жидкую грязь. — Мистер Поттер, очнитесь, — свистящий шепот. — Профессор? Профессор Макгонагалл? — Грейнджер пошевелилась, и я прижал ее к себе, как единственную связь с дрожащей реальностью. Не отпускай. — Мисс Грейнджер, что с Гарри? Что с Гарри?! — тишина трещала по швам. — Он спит, — мой голос был хриплым, как у больного, и Макгонагалл меня не узнала. — Он не просыпается. Гарри? Гарри! — Как вы… как вы здесь оказались, профессор? — Грейнджер встала на колени, и я держал ее за руку. Мы были не одеты. Воспоминания клочками склеивались в общую картину. Я, Грейнджер, Блейз… вчера нам было тепло, а сейчас опять холодно. — Пришла, — коротко ответила та, и мне почудилось, что она все видит. Нехорошо. — Где здесь можно пройти? — Мы видим не больше вашего, — я шарил по полу в поисках брюк. — Есть какие-нибудь новости? Профессор, в гостиной Хаффлпаффа все в порядке? — Не совсем, — отрывисто сказала Макгонагалл. — Все напуганы до смерти, истощены, воды не хватает. — Но все живы? — спросила Грейнджер, а мне послышалось: «Жив ли Рон?» — Слава Мерлину! Все живы, что вы такое говорите, конечно, живы! Мистер Поттер, мать вашу, очнитесь, ну же. — Макгонагалл не так плоха. — Вам нужен именно Поттер? — Блейз напомнил о себе. — Вы всегда казались мне умным юношей, — строго проговорила профессор. — Не разочаровывайте меня, не задавайте глупых вопросов. Да, мне нужен Поттер. О, Гарри, наконец-то! — Что… происходит? — огорчение ли я ощутил, когда он подал голос, радость ли — не могу понять. — Гарри! — Грейнджер рванулась к нему, но я удержал ее около себя. — Ты как? Ты так долго не отвечал! — Кажется… плохо, короче, голова кружится, сильно кружится. — Мадам Помфри в гостиной, Поттер, вам нужно к ней, но перед этим… Гарри, мантия-невидимка у тебя с собой? — Мантия? А. Да, с собой, я ее всегда ношу с собой. — Я вспомнила, как Гермиона упомянула сказку о трех братьях, пришлось перечитать оригинал несколько раз, прежде чем нашелся правильный ответ, — бормотала Макгонагалл, послышался шорох ткани. — Вы не могли прочитать ее в темноте! — мой голос высокий и слишком громкий. Да она врет! — Вы меня недооцениваете, мистер Малфой, — усмехнулась Макгонагалл. — Кошка… — Грейнджер ахнула и сжала мою ладонь. — Вы ведь анимаг! Кошки видят в темноте! — Браво, мисс Грейнджер. Пожалуй, я буду рекомендовать вас на свое место, когда соберусь на покой. «Какая-то грязнокровка учится лучше тебя по всем предметам!» — Вы нашли решение? Не может быть. Пожалуйста. Я возьму свои слова насчет чудес обратно, я буду писать на каждой стене, что чудеса случаются, только скажите, что это не шутка. Я пожертвую сотню галлеонов для госпиталя Святого Мунго. Нет, две сотни. — Да, мистер Малфой, если мои расчеты верны, мы сможем покинуть замок. Сейчас там, за стенами Хогвартса, два часа пополудни, надеюсь, что я не ошиблась с формулой. — Но при чем здесь моя мантия? — вопрос был еле слышен. Воображение нарисовало едва узнаваемый портрет Поттера: синеватое лицо, мешки под глазами и ссадины на подбородке. — В самой первой редакции сказки о трех братьях был еще один отрывок, вскоре пропавший из книги. Скорее всего, страница была вырвана, и сказку переписали без нее. — И о чем же говорилось в отрывке? Никогда еще я не слушал Макгонагалл так внимательно. — Печать Тьмы, наложенная Смертью, оказалась мучительной ношей для среднего брата. Вместе с возлюбленной они скрывались от жителей надлунного мира несколько лет, и наконец, средний брат решил прекратить скитания по земле. — То есть он решил… как там сказано? «Убить себя»? — Верно. К тому моменту, предположительно, средний брат сошел с ума, и решение покончить с жизнью принял легко. Он попросил у младшего брата его мантию-невидимку, чтобы с ее помощью обойти Печать Тьмы и явиться пред очи небесных сил. Скорее всего, ему это удалось, потому что в сказке говорится о том, что Смерть все же забрала обладателя воскрешающего камня. — То есть, вы хотите сказать, профессор, что нам нужно надеть мантию-невидимку и?.. — Именно, мистер Забини. Осталось лишь проверить, верны ли мои догадки. Впрочем, стоит признать, что Дамблдор и Кингсли очень сильно мне помогли… Я выпустил руку Грейнджер, и осязаемый, ощутимый мир вокруг начал ускользать в темноту. Колени дрожали, руки не слушались, но сейчас я готов был бежать хоть до Лондона, лишь бы выбраться из этой западни. Пол качнулся, но я расставил ноги пошире, чтобы сохранить равновесие. Как выбраться отсюда? Дверь наверняка справа. Или слева, а может, прямо, но где-то она точно есть, ведь Макгонагалл не могла попасть сюда через окно. Окна-то тоже нет, а если и есть, то оно темное, непроницаемое, сливается со стеной. Послышался вскрик — Макгонагалл неловко повернулась и оступилась. — Сколько вас здесь? Мистер Уизли сказал, что четверо. — С ним все в порядке? — взволнованно спросила Грейнджер, и я машинально вытер о штаны ладонь, в которой недавно сжимал ее руку. — Он все рвался обратно, вместе со мной, — профессор вроде бы усмехнулась, — но я посчитала, что лучше ему остаться в гостиной. Так безопаснее. Мистер Забини? — Д… — он кашлянул. — Да? Я здесь, я в порядке, можно сказать, лучше всех. — Профессор, — я стоял, раскинув руки в стороны, будто дошел до середины канатной дороги над пропастью. Впереди оставалась половина пути, а силы уже иссякли. — Вы ведь знаете обратный путь? — Какой обратный путь? — не поняла та. — Ну… путь к парадному выходу. Или к любому выходу из замка… Нам туда надо. — Берите меня за руку, мистер Малфой. Я шарил пятерней в воздухе, но хватал только пустоту, проворно ускользавшую от меня. — Идите на голос, мистер Малфой, и прекратите дрожать! Я от двери чувствую, как вас трясет. Представьте, что это игра. Нихера себе игра. — Студенты Гриффиндора никогда не позволяют себе бояться, правда, профессор? — Блейз замыкал нашу цепочку. — Не теряйте друг друга, — командовала Макгонагалл, пропустив иронию мимо ушей. Мы, ковыляя и запинаясь, брели по коридору. Я вновь держал Грейнджер за руку и почти не думал о вчерашнем. Впрочем, я даже не знал, сколько мы проспали, съежившись от холода и равнодушно считая тысячи маленьких черных жуков, из которых создавалась темнота. Может быть, прошло совсем немного времени, а может, годы. Мышцы ныли, словно я таскал тяжести: наверное, вчера я долбил мрак киркой и раскладывал его по тележкам. Грейнджер часто дышала, и порыв остановиться, зажать ей рот ладонью, заставить замолчать захватил меня. Они же догадаются, вспомнят, раскопают, увидят. Нельзя этого допустить. Я не могу выгнать из головы эти мысли, а на задворках сознания давно хозяйничает кто-то другой, не я, совсем не я. Забини ухмылялся, как полтергейст, задумавший гадость. Поттер хрипел и, припадая на одну ногу, спешил следом за нами. Скользкая лестница, как никогда высокая и крутая, вела в бездну, и мы — друг за другом — спускались в разверстую пасть. — Стойте! — ноги приросли к земле. — Подождите, — руки хватали за горло, не давая договорить. — Это все неправда. Это не настоящая Макгонагалл, она все врет. — Думаю, вам нужно будет поговорить с мадам Помфри, — тихо ответила Макгонагалл после молчания. — Не на всех темнота действует умиротворяюще. — Не лжете, значит? Тогда как вы объясните?.. Почему, если средний брат ушел на тот свет в мантии, эта же самая мантия вновь оказалась у его младшенького, а? Отвечайте! — крик разнесся эхом. Она попалась. Мы все попались, потому что Макгонагалл обманщица, и мы навсегда останемся в замке. — Малфой… — Помолчи, Грейнджер, — надеюсь, мой голос не дрогнул. — Малфой, это же так просто. Мантия может укрыть не только своего хозяина, но и его друзей. Младший брат просто проводил среднего и… вернулся. — При желании под ней вчетвером можно поместиться, — не к месту ляпнул Поттер и, судя по всполоху воздуха, тряхнул мантией. — Не медлите, мистер Поттер, — проворчала Макгонагалл. Поттер медлил, он никогда не слушал декана. — Давай я, — я выступил вперед, коснувшись его своим плечом. Поттер недоуменно посмотрел на меня, будто не хотел покидать замок, а противная Макгонагалл взяла и нашла выход. — Я сам, — упрямо произнес Поттер и шагнул к двери. Пот тек по затылку, по шее, и мы замерли на месте, словно вместо крови по венам бежала вода, и вода в одно мгновение застыла. — Я сам. — Гарри, — Грейнджер наугад шагнула к нему. — Надо всем вместе. Да. Только так. Чтобы не чувствовать себя одинокими во мраке. Я закатал рукава рубашки, и струящаяся ткань мантии коснулась предплечий. Мы стояли так близко, словно мечтали срастись. Да век бы я рожу Поттера не видел. — Гарри! — Макгонагалл стояла позади. — Не забудь вернуться. — Зачем? — Поттер споткнулся от неожиданности. Да вы шутите, профессор! — Затем, Поттер, что мир еще не до конца спасен. А мы, Поттер, просто гребаные первоиспытатели. Забини нашел бы плюсы даже в своей собственной гибели. Сначала умер бы, а потом еще плюсы нашел. — Да. Да, профессор, разумеется. Я вернусь, — пожалуй, Поттер даже не слышал просьбы. Резная ручка обжигала ладонь теплом, когда я взялся за нее. Солнце, наверное, согревало дверь с той стороны. — Мы смогли. — Блейз умел говорить о безумных вещах с удивительной простотой и небрежностью. Там, где можно было сказать сотню слов, он обходился одним. «Мать опять сменила мужа. Я думаю о Синистре по ночам. Я извращенец. «Плохо» осталось в прошлом. Чтобы увидеть рассвет, надо спуститься на пару этажей». Забини не знал сослагательного наклонения. «Если бы» и «вдруг?» он вынес на помойку. Свет сочился сквозь щель, как вода из затопленной комнаты. Точно огарки свечей, поднимая сгоревшие фитили, взлетали в небо и спешили занять свое место на небе. Я наблюдал за ними, прикрыв глаза рукой, прищурившись, сглатывая слюну. Старуха-маггла с сеткой на волосах, закутанная в серую мантию, досадливо плюнула на землю и заковыляла прочь. Я не стал выяснять, как она оказалась в Хогвартсе. Поттер скрылся под мантией вновь. Пустота наполнялась светом.