Осенняя серенада

К двадцати пяти годам можно было выиграть олимпийскую медаль, написать книгу, стать лауреатом нобелевской премии или хотя бы получить важную роль в спектакле. Олежа не смог сделать ничего из этого. За плечами остался университет, даже два — те оплоты стабильности, которые теперь вспоминались с улыбкой. Приходилось много учиться, иногда не спать ночами, но это было всяко лучше, чем неизвестность, которая ждала впереди. В театре, где он служил, режиссёр всегда давал пареньку, только закончившему училище, играть второстепенные роли. Зарплата была соответствующей, для нормального существования нужно было искать подработки, да так, чтобы те не пересекались с репетициями. Благо, тут первое образование пригодилось. Заваливаться домой поздней ночью вошло в привычку. Антон всегда дожидался его, иногда кипятил чайник к приходу Олежи, но чаще всего они сразу падали на кровать и засыпали в обнимку. Выходные у мужчин совпадали редко, но в качестве замены совместным прогулкам Антон мог встретить Олежу на машине после спектакля или подработки, а после они вместе заезжали за кофе на заправку и рассказывали друг другу о прошедшем дне. Такой уклад жизни был привычен. Олежа надеялся на лучшее будущее, пахал в театре, пытаясь применить знания, полученные за четыре года в училище, но режиссёр никогда не впечатлялся, лишь худрук изредка советовал постановщикам приглядеться к парнишке. Олежа возвращался домой вечером, абсолютно выбившись из сил. Ноги по инерции вели его знакомыми тропами, мимо других театров, кофеен, переулков. Тверская переливалась огнями, гордый памятник Пушкину на той стороне навеивал воспоминания о Дипломаторе и митингах, которые часто проводились неподалёку. Даже сейчас у каждого выхода из метро стояло по одному автозаку. Уличные музыканты пели с обеих сторон дороги, одни что-то из Порнофильмов, стоя рядом с «Табаком», «Цветами» и Макдональдсом, другие, Олежа кое-как разобрал за шумом машин — «Выхода нет» Сплина. Люди собирались вокруг, слушали знакомые песни, кидали монеты в гитарные чехлы и смеялись. Олежа почему-то им завидовал. На то, чтобы доехать с Театральной до дома, уходило не больше получаса, спасибо Антону, чья квартира находилась недалеко от центра. В метро было не так много народа, и в распоряжении Олежи оказалась целая лавочка. Поезд был слишком шумным, неуютным, но зато быстрым. На следующей станции Олежа вышел из вагона и поплёлся на пересадку. Когда ехать осталось всего-ничего, Душнов проверил почту на телефоне. Спам заполонил входящие, но в этом потоке одно сообщение зацепило взгляд Олежи. В теме краткое — «Приглашение на пробы», отправитель — агентство, в которое пришлось податься на третьем курсе, на всякий случай. Олежа внимательно прочёл письмо несколько раз, то хмурясь, то приподнимая брови, то открывая рот от удивления. Внутри смешалась гамма эмоций, и парень не понимал, ему стоило прыгать от счастья или провалиться в экзистенциальную яму. Олежа чудом не пропустил свою станцию, пулей взобрался по ступенькам, вышел на свежий воздух, даже не ощущая колючей осенней холодрыги на чувствительных щеках. Усталость как рукой сняло. До дома оставалось идти всего пять минут, и Олежа почти бежал. Последний поворот, подъездная дверь, кнопка лифта, медленно закрывающиеся створки, замочная скважина, и парень крикнул: — Я дома! И у меня новости! Антон выглянул из кухни. Он расхаживал по квартире в пиджаке и офисных брюках, не успев переодеться. Рубашка слегка помялась, отросшие волосы растрепались, под глазами залегли синяки. — Что такое? — Антон помог Олеже снять пальто и прислонился к стене, пока Душнов разувался. — Мне предложили съёмки в проекте у одного классного режиссёра, он хочет рассмотреть мою кандидатуру. Это здорово, но я не знаю. — Олежа вздохнул и подошёл к Антону, уткнувшись лбом в его плечо. Усталость снова сковала тело, хотелось завалиться на диван включить какой-нибудь сериал и не думать ни о чём. — Так это ведь хорошо. — тёплые пальцы перебирали кудрявые пряди, и Олежа был в шаге от того, чтобы замурчать, словно объевшийся сметаны кот. — Я не знаю… Я всегда хотел играть в театре, кино даже не рассматривал, но сейчас думаю, может, у меня там получится лучше хотя бы? Со спектаклями совсем всё тухло. Но мне страшно, наверное. — Олежа отлип от Антона и заглянул в жёлтые глаза. Воздуха в лёгких не осталось, тело с трудом слушалось, в голове был лишь белый шум. Кажется, ему стоило отдыхать хоть иногда. — Ты ведь можешь прийти на пробы? Посмотришь, какой вообще режиссёр, если на коллбэк позовут. Поймёшь, нравится ли тебе, может, это даже лучше, чем театр, особенно сейчас. Плюс, сцена и кино совместимые вещи. — Антон оставил мягкий поцелуй на олежином виске. — Да, ты прав. Я отвечу им. Поможешь мне подготовиться к пробам? Антон улыбнулся: — Конечно. *** Через полгода Олежа щеголял в своём лучшем костюме на красной ковровой дорожке в кинотеатре на Новом Арбате. Объективы камер ловили его улыбки, неловкие смешки и взгляды куда-то в сторону. Антон ждал неподалёку, у входа в зрительный зал, постоянно приободряя жестами. Критики, уже посмотревшие фильм, высоко оценили актёрскую игру молодого артиста, пророчили ему большое будущее и в кино, и в театре. Съёмки были сложными. Олежа постоянно задерживался на площадке, возвращался домой позже, чем после трёхчасового спектакля, с Антоном они почти не виделись. Подработку пришлось оставить, но гонорар вполне восполнил все денежные потери. Несмотря на постоянный недосып, отыгрыш одних и тех же сцен по нескольким десяткам раз, перманентную усталость, вызовы к пяти-шести утра и требовательного режиссёра-перфекциониста, Олеже нравилось сниматься не меньше, чем играть в театре. На своей первой кинопремьере Олежа был счастлив. В свете софитов, когда в нескольких метрах от него стоял самый дорогой его сердцу человек, а режиссёр в театре буквально несколько дней назад наконец-то начал замечать его талант. Всё складывалось как нельзя лучше. Олежа, даже не пытаясь подавить согревающее сердце чувство, растянул губы в своей самой ослепительной улыбке и повернулся к Антону. Тот ободряюще кивнул и еле слышно, но так, чтобы Олежа понял, прошептал: — Я тобой горжусь.