Осенняя серенада

Август выдался тёплым. Погода в Питере радовала — лёгкий бриз вместо шквального ветра, ясное голубое небо и никаких дождей. Школьники с цветными волосами разгуливали по Ломоносова с бумажными пакетами, из которых торчали горлышки стеклянных бутылок. Белые ночи закончились, в одиннадцать часов вечера уже темнело, Невский проспект начинали освещать фонари, уличные музыканты и артисты выходили на Дворцовую чтобы исполнять концерты. Олежа любил свой родной город и никакие толпы туристов и грязные улицы не могли умалить его чувств к Петербургу. Каждый раз он с удовольствием ходил мимо линий Васьки, чувствуя, как морские порывы ветра путались в волосах, брал кофе в Бертгольд Центре, гулял вдоль Никольских рядов. Но больше всего романтичная натура Олежи обожала крыши. В подростковом возрасте одноклассники часто залезали наверх по лестницам, то и дело ударяясь головами о низкие потолки. Зато вид на город открывался отменный. Олежа со сверстниками не ходил, знал, что отец был бы против, да и идея пить алкоголь под популярный тогда рэп не прельщала. Но с Олей они частенько взбирались на крышу неподалёку от Апрашки и встречали там рассветы. Вместо пива у них был сок, попсу из колонки заменяла собственная гитара, а пошлые разговоры — рассуждения о смысле жизни. Оле было четырнадцать, бунтарский период то и дело перетекал в экзистенциальный и обратно. Девушка не верила в любовь, поддразнивала брата за воздушные мечты о партнёре в университете, куда тот поступил на бюджет. Олежа обещал ей, что никто точно не сможет заменить ему сестру в Москве, и девушка наивно ему верила. На удивление, за два года выход на крышу так и не закрыли. Они с Антоном прошмыгнули в приоткрытую дверь парадной и на мисочках пробежали по лестнице до самого верха, лишь бы жители дома их не заметили. Олежа помнил, как нужно было толкнуть дверь чтобы та поддалась. С пакетом в руках это удавалось плохо, но в конечном итоге створка отворилась, впустив их внутрь с тихим скрипом. Ночное небо горело десятками звёзд. Уличные фонари и фары машин мешали разглядеть все огоньки там, наверху, ветер дул прямо в лицо. Но у этого была своя, какая-то особая, ни с чем не сравнимая атмосфера. Антон постелил покрывало на парапет, пока Олежа доставал еду. Коробка виноградного сока, точно такая же, как в детстве, термос с чаем, пышки из ближайшей к дому пекарни и два лотка с ужином, кое-как уместились на склоне. Олежа молился, чтобы они случайно не спихнули всю еду и напитки ногами. Когда с приготовлениями было покончено, они аккуратно опустились на подготовленное место. — Тебе не холодно? — поинтересовался Антон, присев рядом. Они укрылись одним пледом, и от чужой близости Олеже захотелось кричать. Сердце учащённо забилось, ладошки вспотели, а слова застряли в горле. Пришлось несколько раз выдохнуть, чтобы ответить без дрожи в голосе. — Немного. Но всё хорошо! Если что, выпью чай. — улыбнулся Олежа. Он не понимал, что произошло с ними в Петербурге. В Москве удавалось сдерживать свои чувства, не проявлять ненужных эмоций. Там, за почти семьсот километров отсюда, они разговаривали по большей части о Дипломаторе, вылазках, выступлениях и чуть реже — об учёбе. В северной столице же Антон и Олежа могли чувствовать мысли и настроения друг друга, болтать ни о чём и одновременно обо всём. Антон раскрывался с новой стороны, и Олежа не мог не влюбиться в него ещё сильнее. Звёздочкин, не говоря ни слова, снял с себя пиджак и накинул его на плечи Олежи. Щёки того покрылись пятнами румянца. Он попытался отказаться от такого знака внимания, но Антон настоял. — Ты же не хочешь заболеть? У меня вылазка через неделю, так что ты нужен мне здоровым. С этим аргументом Олежа поспорить не смог. Да и не успел бы, ведь небосклон рассекла первая падающая звезда. Она была похожа на росчерк серебряных чернил на чёрной бумаге, и студенты синхронно уставились наверх. Олежа указывал пальцем на пролетающие кометы, и Антон с восхищением следил за его руками, пытаясь разглядеть мимолётные всплески света. — Ты знаешь, что звездопад происходит, когда метеорные частицы сгорают в атмосфере? — спросил Олежа. Антон повернулся в его сторону, внимательно слушая. Это замотивировало Олежу продолжить. — Так что мы, по сути, наблюдаем за космическими обломками, которые превращаются в пыль. И загадываем желания, когда видим их. Антон издал тихий смешок и посмотрел Олеже в глаза. Тот приподнял брови и склонил голову на бок. — Это всего лишь традиция, загадывать желания. — Звёздочкин снова с улыбкой взглянул на небо. Серебряных росчерков становилось всё больше и больше. Студенты расслабились и отпили немного сока. Олеже в антоновом пиджаке стало немного жарко, но он не собирался в этом признаваться. — Кстати, ты что-нибудь пожелал? Олежа на секунду впал в ступор. Он прекрасно помнил об этом дурацком придании, но не знал, что можно было бы загадать. Сессия была закрыта на пятёрки, он съездил в родной город на несколько дней, повидался сестрой, в деле Дипломатора хоть и были проблемы, они легко решались совместными усилиями. Но кое-что Олежа мог пожелать. Совсем несбыточное, то, что было возможно разве что в предрассветных мечтах. «Пусть мы с Антоном когда-нибудь будем вместе». Глупо, неправильно, иррационально, но это то, чего хотелось Олеже сейчас больше всего. Может, одинокая частица, только что превратившаяся в пыль, могла исполнить заветное желание, но надежды практически не было. Парень грустно усмехнулся. — Не верю в такие глупости. А ты что загадал? — заинтересованно спросил Олежа. — Чтобы этот вечер не заканчивался и нам не пришлось ехать обратно. — на губах Антона заиграла улыбка. Олежа кивнул. Он прекрасно понимал это желание. В Питере было спокойно, легко и свободно. В Москве со всех сторон давили обязанности, бесконечные дедлайны и вечно раздражённые люди, бегающие по эскалаторам в метро. Как жаль, что родной город Олежа научился ценить только после переезда. — Да, мне бы тоже хотелось. — Олежа, не осознавая, что творит, положил голову на плечо Антона. Тот на секунду напрягся от неожиданности, но тут же расслабился и приобнял Душнова свободной рукой. — Возможно когда-нибудь. — Да, возможно. И Олежа позволил себе понадеяться, что в один день всё и впрямь могло бы стать также легко и просто, как на ночной питерской крыше.