Осенняя серенада

В Питере было пасмурно. В октябре город продувался ветрами, окружившими его со всех сторон. Ночью лужи покрывались тонким слоем инея, чтобы на следующий день вновь оттаять и злить прохожих, которые нечаянно наступали прямо в воду. Люди на улицах вовсю кутались в пуховики, носили шапки и капюшоны, надевали утеплённую обувь. Лишь Антон шагал в лёгком пальто нараспашку. Всё равно холода не чувствовал. Разучился. Знакомые улицы Невского словно потускнели. Никто не зазывал кататься на корабликах, аниматоры в костюмах смешных животных тоже попрятались по домам. Антон не мог узнать места, в которых бывал раньше. Вот здесь, у Аничкова моста, они с Олежей ели мороженое и смотрели на проносящиеся мимо катера. Но скульптуры коня и наездника теперь казались мрачными, неприветливыми, бронза словно почернела за прошедшие несколько месяцев. У поворота на Литейном Олежа всегда ускорял шаг – хотел побыстрее попасть в свой любимый книжный, витрины которого пестрели тысячей огней. Антон же теперь не обращал на магазин никакого внимания, взгляд цеплялся за машины скорых, одна за другой заезжавших в больницу напротив. На следующем повороте Антон замер. Ноги сами повели его к помпезному зданию в стиле модерн. Оно выделялось на фоне остальных на Моховой не только кучкой студентов, столпившихся у курилки, но и своим величием. Сюда хотел поступать Олежа на актёра, вузы «золотой пятёрки» в Москве даже не рассматривал. Он с восхищением разглядывал здание, и Антон не понимал, что такого в нём нашёл его спутник. Звёздочкин горько усмехнулся. Лучше бы Олежа учился здесь, на актёра, как всегда и мечтал. Тогда бы не существовало Дипломатора, чувств, которые было так сложно принять, радостное "привет" не грело бы слух каждый день. Они бы никогда не познакомились. Но Олежа был бы жив. Вот только история не терпела сослагательного наклонения. Воспоминания перебивали друг друга одно за другим. От них было не скрыться ни в заведениях, так похожие на московские, ни во дворах, ни в отеле. Весь город был пропитан Олежей, его звонким смехом, смущёнными улыбками и заумными рассказами об архитектуре. Они ездили в Петербург вместе всего один раз. Им тогда был необходим отдых после успешно закрытой сессии и перерыв от Дипломатора. Олежа выдохся, преподаватели решили устроить третьекурсникам весёлую жизнь напоследок. Почти никто не ушёл без хотя бы одной пересдачи. Кроме Олежи, который закрыл всё на отлично. Но целый месяц после он не мог ни писать речи, ни латать костюмы, только лежал и смотреть в потолок. Позже, глубокой ночью, Олежа брался за работу, но та выходила из рук вон плохо. Антон же мог без зазрения совести пропустить несколько конференций и уехать в другой город на пару дней. Недавно он сдал все зачёты, выступил на масштабном митинге, где ему удалось перед многотысячной толпой заставить мелкого муниципального чиновника сознаться во взятках, и совершил несколько вылазок. Олеже тогда пришлось обработать многочисленные раны, похожие на ожоги. Душнов тогда лишь поджимал губы, иногда ругаясь под нос, мешая оскорбления в сторону силовиков и Антона. Тот и впрямь мог быть осторожнее и не попадаться так просто, но дело было сделано. Так что приходилось сжимать зубы, терпеть недовольство Олежи и боль от перекиси и зелёнки. После такого они могли позволить себе забыть о проблемах хотя бы на несколько дней. И Антон не придумал ничего лучше, кроме как увезти Олежу в его родной город. Тогда отец, с которым Душнов-младший решил не пересекаться до получения диплома, уехал на дачу, и просторная двухкомнатная квартира была в их распоряжении. Но бывали они там нечасто, лишь иногда заходили выпить чай, перекусить и поздно ночью, а иногда - ранним утром, заваливались в тёплую кровать. В августе светало до непозволительного рано. Хоть сезон белых ночей уже закончился, складывалось ощущение, будто небо окрашивалось в тёмно-синий цвет от силы на четыре часа, а дальше снова наступал рассвет. Олежа как-то раз посмеялся с возмущений Антона о том, что спать в этом городе без наглухо закрытых чёрных штор было невозможно. Они ходили на развод мостов, пытаясь не потеряться в толпе туристов, слушали уличные концерты, и Антону понравились выступления артистов, которые играли то какую-то попсу, то рок. Но больше всего ему запомнился Олежа, пританцовывающий и подпевающий, как он тогда выразился, классике российской эстрады, в которую входил Цой, Алла Пугачёва и другие певцы и певицы, имена которых Антон теперь вряд ли смог бы вспомнить. Питерские пышки оказались вкуснее московских пончиков, а местный кофе - дешевле и ароматнее столичного. И, что удивительно, погода была теплее. Они сменили кожанки и джинсы на шорты и футболки, каждый день ели мороженое и прятались в парках от пекущего солнца. Но ночь, когда они залезли на крышу чтобы наблюдать за звездопадом, сильнее всех врезалась в память. Небесные тела рассекали чёрную гладь, рассыпались в пыль, а Олежа рассказывал факты о космосе, кутаясь в антонов пиджак. На бледных щеках то и дело вспыхивал румянец, и тогда Звёздочкин впервые понял, что ближе Олежи друзей у него не было. Голубые глаза казались синими в темноте ночи. Антон был готов утонуть в них, но вовремя остановил себя. Лучше бы он позволил себе упасть в этот омут с головой тогда. Теперь это было невозможно. Ноги сами несли его вдоль знакомых улиц. Вот оно, метро Садовая, с огромным торговым центром рядом. Дальше - во дворы-колодцы, под недовольные взгляды местных жителей, в высокую арку, и он на месте. Подъезд. Нет, парадная, так её звал Олежа. Во время дождя облупившаяся краска на двери и кое-как работающий домофон казались совсем другими. Устрашающими. С Олежей всё было по-другому. Какая-то бабушка с ярко-рыжими волосами открыла парадную, и Антон предложил помочь ей с сумками. Он дотащил их до третьего этажа и, выслушав все благодарности, побежал выше, на пятый, а после на чердак. Створка никак не хотела поддаваться, сколько бы Антон не пинал её. В глазах застыли слёзы. Всё не могло так закончится, он проделал такой путь, лишь бы снова попасть сюда, на эту крышу. Антон попытался успокоиться. Отчаяние горечью разлилось по телу, опутало рёбра и кололо миллионами игл прямо в сердце. Он толкнул дверь со всей силы. Та поддалась с громким скрипом, и в ту же секунду Антон выбежал прямо на свежий воздух. Парапет был скользким, и Звёздочкин чуть не навернулся. Дальше он двигался аккуратно, сжав губы в тонкую линию. Навыки Дипломатора, который то и дело шпынял по карнизам чтобы скрыться от ментов, пригодились. Удивительно, но они смогли спасти жизнь. Хотя бы кому-то. Небо окрасилось в тёмно-серый цвет. Антон поднял голову, надеясь углядеть то чудо, что они застали с Олежей, переместиться во времени, когда самый близкий человек всё ещё был жив. На этот раз не было видно ни звёзд, ни луны, лишь тучи и мелко крапающий дождь. Крыша обдувалась ветрами во всех сторон. Антон непроизвольно поёжился. Идеальная укладка превратилась в то, что обычно носил Дипломатор. Каштановые пряди лезли в лицо, закрывая обзор. Антон остановился и схватился за ограждение. На этом самом месте сидел Олежа каких-то жалких полтора года назад. Тогда его улыбка могла осветить весь мир. Как жаль, что Звёздочкин не смог тогда понять то многое, что знал сейчас. Антон сглотнул горький комок, но несколько слезинок всё равно упали ему под ноги. Плакать нельзя. Мужчины не должны показывать своих эмоций, особенно лить слёзы. Это непозволительная слабость. Так всегда говорит отец. Антон сжал зубы и достал небольшой свёрток из портфеля. Он откинул в сторону бумажную упаковку и положил два помятых подсолнуха на место, где в позапрошлом августе лежал плед на котором они сидели. Тогда всё было хорошо. Антон сомневался, что когда-нибудь смог бы испытать нечто подобное. Между цветов была зажата маленькая записка. Антон поправил её и опустил голову в знак скорби. Сердце разрывалось на куски и казалось, что ещё немного и эта боль стала бы несовместимой с жизнью. - Привет, Олеж. Прости меня за всё. И за то, что заявился сюда. Я часто прихожу на твою могилу, в твою комнату, хожу в нашу кофейню и сажусь за тот столик у окна, но мне кажется, что тут ты точно меня услышишь. – голос Антона дрогнул, но он продолжил. - Надеюсь, когда-нибудь мы увидимся, и я скажу тебе всё, что не успел. И мы поговорим. Как ты тогда и хотел. Ты знаешь, я не верю в загробную жизнь, но, может, однажды. Прости, что столько неприятного тогда сказал, нам нужно было это обсудить потом, но у меня не хватило духу. Я давно знал, что ты в меня влюблён, но игнорировал этот факт, думал, что у тебя это само пройдёт. Не прошло, видимо. Мне так жаль, ты бы знал, я виню себя в твоей смерти каждый день. Предательские слёзы сорвались с глаз. Антон сжал зубы, то и дело всхлипывая и содрогаясь всем телом. Начался ливень. Волосы вмиг промокли, вода заливалась в ботинки, лёгкое пальто неприятно липло к пиджаку. Антон простоял несколько минут над цветами, пока все слёзы с щёк не смыла дождевая вода. Он сглотнул, бросил прощальный взгляд на небо и направился к выходу, обратно на чердак, вниз, к старинным неприветливым улочкам, пасмурному городу и толпам. Скоро поезд должен был умчать Антона подальше от воспоминаний, которые не могли смыть ни ливни, ни время. Дверь захлопнулась. Шквальный ветер приоткрыл зажатую между двух подсолнухов записку. На ней была написана лишь одна фраза, постепенно размывающаяся водой. «Я скучаю».