Мы сможем сыграть это заново

      Душнов ощущает себя котом Шредингера в той злополучной коробке — не живым и не мертвым, а находящимся на где-то между мирами. Всё словно вернулось в прошлое, когда он только-только умер, а новых соседей не предвиделось. Комната 213, до боли знакомая и уже пугающе родная, ощущалась ловушкой, куда он был заперт по ненадобности — как старая игрушка, с которой вдоволь поигрались и забыли.              Только в этот раз у него есть Дима. Дима, который сам открывает окна, сам включает музыку на ноуте и сам берет на себя ответственность разобраться с их ситуацией.              Олег ему благодарен. Олег не уверен, что он бы делал без него.              — «В могиле бы гнил», — отвечает ему внутренний голос.              Он знает, что слухи быстро распространяются, какими бы нелепыми они не были. Знает, что возвращение мертвого студента определённо станет событием, которое будут обсуждать все кому не лень. Знает, что избежать внимания не получится, как бы он не старался. Знает, что за громкими случаями следует обсуждение в СМИ, которое непременно бы обернулось копанием в нижнем белье.              В голове мелькает «Битва медиумов», и Душнов чувствует, как ему становится дурно.              — Не дрейфь, — Дима смотрит слегка обеспокоенно, очевидно заметив его состояние, — Ты ведь уже был на телике.              Олежа приподнимается на мягкой кровати, чтобы посмотреть на Диму. Белый потолок, который он рассматривал с невероятным интересом, временно отошел на второй план.              — О чём ты?              — Ну, помнишь то шоу? — Дима, казалось, задумался, — С этими, как их там, медианами.              Олег прыснул в кулак:              — С медиумами, Дим.              — Во, — Дима кивнул со знающим видом, — С ними самыми. И ведь ничего, справился же.              Дима очевидно переигрывает, и это кажется даже забавным.              — Я был призраком, Дим, — Олежа откинулся на подушку, — Мне ничего не надо было делать.              Потолок вновь привлек всё его внимание своей удивительной обычностью. Тем ни менее, Олег не мог сдержать улыбки после короткого диалога.              — Но всё равно спасибо, Дим.              Побрацкий кивнул, улыбнувшись в ответ. Бывший призрак вновь вернулся к своим мыслям, но, по крайней мере, стал выглядеть менее тревожным. Он посчитал это личной победой.              Душнов вновь вернулся в свои мысли. Легкая мелодия играла на фоне, заполняя собой тишину комнаты. Олег пытался понять, о чем поётся в очередном куплете, но слова исполнителя ускользали от него. Вместо этого он расслабился, позволив усталости взять над собой верх и наконец-то погрузился в мир снов.              Однажды он правда участвовал в съемках. Даже на тв попал, точнее, попала его работа — гигантское, получасовое видео Дипломатора, первое, но не последнее.              Это была весна, кажется, апрель прошлого года. Тогда ковидная паника достигла своего пика и любое сборище людей, не важно большое или малое, пресекалось на корню. Дипломатор также оказался заперт в 4 стенах собственной квартиры, без возможности покинуть свою обитель и продолжать нести свои мысли в мир.              Им двоим, то есть Антону и Олегу, пришлось экстренно осваивать видеосъемку — у Дипломатора изначально было множество активных социальных сетей, но начало эпидемии словно прорвало плотину. Съемка видео оказалась спасением для нарастающего движения и отдушиной для двоих студентов.              Душнов оказался ответственным за всё и сразу — за камеру, невероятно дорогую, но выбранную с особой тщательностью, за текст, который переписывался по несколько раз на дню, за свет, фон и всё-всё-всё, что должно было улучшить скучную картинку. И за Дипломатора отвечал тоже он — в одиночестве квартиры, когда вокруг не было никого лишнего, у него было больше контроля над происходящим, больше контроля над их общим проектом.              Любое слово может быть использовано против вас самих. Олег учится этому на собственных ошибках.              Антон устало откинулся в кресле, позволяя себе отдохнуть от пересъемок. Он провел ладонью по растрепавшейся прическе, оглянул смазавшуюся маску в ближайшем отражении и повержено выдохнул. Придется всё снова переделывать. В этот самый момент он меньше всего напоминал созданный им образ Дипломатора, который словно с провокационных плакатов сошел — не хватает только броской цитаты над головой и яркого флага в руках.              Антон и Олегсей — перфекционисты до мозга костей, поэтому «неудачные кадры» всё множились и множились, пока энергии становилось меньше и меньше. Дипломатор привык выступать на сцене, перед огромной толпой безликих фигур, имен которых он не знал, но уже считал «своими» людьми. Но перед камерой маска уверенности трескалась, надламывалась, открывая бесконечно усталого Антона — на видео было легко заметить каждую его запинку, каждый недочёт и ошибку, открытые на всеобщее обозрение. От этой мысли становилось дурно, как бы он не хотел думать иначе.              Поэтому Антон набирается сил и сам просит остановить всё, когда замечает нарастающую дрожь в собственном голосе. Олежа на это лишь кивает устало, но не противится — сам прекрасно всё видит.              — Ты хочешь продолжить?              Голос Душнова тихий, спокойный, уже смирившийся со всем тем дерьмом, что на него скидывал и продолжает скидывать Звёздочкин. Антон хочет извинится, но понимает, что слова Олегу не нужны совсем. Ему нужны действия, которые оправдали бы все его усилия. Что-то, что бы доказало, что он трудится не напрасно.              Антон может на вопрос только кивнуть. На большее сил уже не хватает.              — Хорошо, — Олег встает с собственного места, — Я принесу воды.              Антон говорит что-то, похожее на благодарность и извинение одновременно. Душнов его не слышит, шум бегущей воды легко заглушает чужой голос. Он берет случайную чашку, по цвету оказывающуюся розовой, и быстро наливает себе выпить. Холодная вода оказывается одной из лучших вещей, которых он пробовал в своей жизни.              Поэтому он пьёт ещё одну чашку, прежде чем налить выпить Антону.              Когда он возвращается, Антон уже погружён в чтение текста. Он произносит отдельные строчки вслух, словно проверяет как они звучат — в каких-то моментах он повторяется, пробует разные интонации, сам себе кивает в особенно хороших моментах.              Такой Антон нравится Олеже больше всего — сосредоточенный, оторванный от остального мира, погружённый в собственные мысли. В таком Антоне больше всего искренности и честности, больше всего внутреннего огня. Сам Олежа догорел давно ещё, в школьные годы, и в вуз он пришел с тлеющими углями в сердце. А потом он встретил Антона с его запалом и страстью, скрытыми за множеством масок. И словно вновь вернулся в то время, когда сам мечтал, верил, стремился.              Может, поэтому он и стал ему помогать. Хотел почувствовать себя чем-то большим, стать чем-то большим. Хотел загореться вновь, пусть совсем немного.              Но он лишь протягивает воды Антону, наблюдая как тот улыбается благодарно и откладывает бумаги с текстом в сторону.              — Ты точно готов? — переспрашивает Олег, мысленно отмечая все детали, которые предстоит подправить перед новыми съёмками.       — Точно.              Олег улыбается и возвращается к камере. Пришло время продолжать съемки. И если Олежа уже позже прокручивал голос Антона, читающего его текст, у себя в голове, то кто мог его в этом обвинить? Их видео действительно выстрелило, превзойдя все их ожидания. Оно было первым, неловким, с множеством мелких недочетов, которые чудом избежали их взгляда. Но оно всё равно ощущалось родным, знакомым, поэтому Олег продолжал пересматривать его снова и снова, просто чтобы вернуться ненадолго в прошлое. Где был Антон и не было одиночества.       Дима не похож на Антона, за что Олежа ему благодарен. Он совсем не улыбается, не красит лицо яркой помадой и вместо одинаковых розовых чашек у него нейтрально-белые кружки, купленные по скидке в каком-то магазине.              Дима сам подает ему полупустую кружку с водой, точно угадывая его мысли. Олег в ответ лишь зевает, широко открыв рот, но кружку всё же берёт.       А потом говорит, сделав первый глоток:              — Думаю, я готов.       Побрацкий только поднимает коричневую бровь.       — Ты точно готов?              Чувство дежавю наполняет его, но Олежа упрямо гонит его прочь.              — Точно.