Мы сможем сыграть это заново

      На могиле Олежи нет ничего, кроме одинокого деревянного креста, вросшего в сырую землю. Там, где должен покоится гроб, сейчас зияет чёрная дыра, в которой дна не видно даже если долго вглядываться. Недалеко от развороченной кем-то (или чем-то) земли валяются куски ламинированного дерева, а немногим дальше лежит простая лопата, которую можно купить в любом магазине садовых инструментов.              Душнов стоит напротив своей собственной фотографии. «Тот» Олег ему улыбается счастливо-счастливо, словно маленький ребёнок, и даже черно-белый фильтр не может уменьшить ту яркость, которая прячется в его улыбке. Новый Олег пытается повторить его выражение лица, но получается до ужаса фальшиво. Он больше не пробует.              — Узнаёшь местечко?              Незнакомый полицейский подходит к нему с доброй усмешкой, от которой лучше не становится.              — Конечно. Хотя, думаю, до моего воскрешения оно выглядело лучше.              Полицейский смеется, покачав рыжей головой. Его голубые глаза блестят весельем, которое на кладбище выглядит по-настоящему странно.              — Это ты его так? — мужчина показал на раскопанную дыру, — Неужели так не понравилось?              — Не понравилось, — Душнов пнул близлежащий камень, — Родная кровать намного лучше.              Полицейский (как его вообще зовут? без очков разглядеть его нашивку было сложно) понимающе кивнул.              — Так что? Как ты умудрился из могилы то вылезть, а? Сомневаюсь, что это было легко.              Легко действительно не было. Было темно, было холодно, было страшно. Точно не легко.              Он до сих пор помнит момент пробуждения. Деревянные стены, давящие со всех сторон. Обивка, своим холодом напомнившая снежный сугроб. Кромешная тьма, окружившая его плотной клеткой без выхода.              Помнит Олег и то, как Дима вытащил его из деревянной темницы. Тогда он, кажется, и сделал свой первый судорожный вдох — словно наконец-то смог вынырнуть из моря, наполненного ледяной водой. На улице был конец марта, когда основные холода уже прошли, но ощущалось всё так, словно он вышел на улицу зимой, одетый только в тонкую рубашку. Возможно, так всё и было. После второго пришествия он совсем потерял чувство температуры.              Но, несмотря на холод, его первым инстинктом было снять с себя костюм.              Не было ничего, что напоминало о его смерти больше, чем ранее белоснежная, а теперь испачканная в грязи рубашка, чернильно-черный пиджак и аккуратный синий галстук.              Он не должен был так реагировать — намного более логично было бы ненавидеть открытые окна, пустые общажные комнаты или оббитые белым гробы. Но он с легкостью приоткрывает оконную раму, когда Диме становится слишком жарко, не возражает от отдыха в полном одиночестве, когда Побрацкий ушел по своим делам, к которым призрак отношения не имеет. Даже к гробу, темному и ледяному изнутри, он не испытывает столь жгучей ненависти.              Костюм же хочется сжечь дотла, чтобы ничего не осталось — ни единого уцелевшего кусочка, которая бы напоминала о его существовании. Поэтому он при первой же возможности прячет его под кровать, забирая в обмен чужие вещи. Он быстро привыкает к Диминым свитерам и Антоновым пиджакам — в них он отогревается за год бесконечного холода, который следовал за ним-призраком по пятам.              Лишь однажды он попробовал взять в руки тонкую ткань галстука — и его словно ледяной водой окатило. Потом ему пришлось прижиматься всем телом к батарее, кутаясь в тонкое общажное одеяло, пока Дима громко ругался на его прекрасную идею.              Ему правда повезло найти Диму. Без него он бы гнил в могиле, во всех смыслах этого словосочетания.              — Когда я открыл глаза, дыра уже была. Я просто открыл крышку гроба и вылез.              Мужчина перед ним поднял бровь. Очевидно, не верил ему. Как и он сам себе не верит.              — Ты хочешь сказать, что кто-то выкопал огромную дыру только для того, чтобы ты смог подняться и уйти?              — Не знаю. Не думал об этом. Меня больше волновало то, что я лежу в чертовой могиле.              Полицейский поднял руки вверх, словно сдаваясь. Олег отвел взгляд, рассматривая рукав очередного свитера. На этот раз красного, с широкой белой полоской — подарок Антона. Пришёлся он как раз кстати, когда Олежу позвали на расследование его обновленного дела.              Ехать никуда не хотелось. Видеть полицию снова (после всего, что они сделали) не хотелось. Но надо было. Без него дело с мертвой точки не сдвинулось бы.              Страж правопорядка продолжил задавать вопросы, и на каждый из них Душнов отвечал полу-ложью. Что-то он не знал, что-то он не хотел знать, что-то знал и скрывал. Не ради себя, ради Димы.              Лопату проверят на отпечатки и, если всё прошло хорошо, на ней не найдут следов Побрацкого. Остатки гроба слишком поломаны, чтобы из них можно было что-то узнать. Следы обуви уже оказались уничтожены недавним дождем.              Всё хорошо. Душнов надеется, что они не будут копать слишком далеко. Иначе кто-то пострадает. В конце концов, если долго смотреть в бездну, бездна может посмотреть в ответ.