Кинктобер 2022

Псииониик идёт по светлым коридорам, изнуряюще долгим и слишком неприветливым, даже несмотря на чистоту и богатое убранство. Сложно чувствовать уют, когда по бокам у тебя два дрона, а на руках — строгие наручники, которые заставляют тело корчиться в судороге даже от попыток использовать псионику. Он пытался. По привычке. Чтоб достать стакан. И тем не менее Псииониик не чувствует, что его сопровождают на казнь или в сырую темницу. Это слишком уж просто и хорошо, не поведут его туда, где он и сам мечтает сейчас оказаться, но о других вариантах, которые к реальности куда ближе, Псииониик вспоминать не хочет. Даже когда коридоры слишком долго не сменяются ничем тюремным, и даже когда дроны останавливают его у высокой золотой двери с фуксиевым знаком. Она тихо разъезжается в стороны, пропуская Псииониика со спутниками вперёд. Он идёт сгорбившись, уткнув взгляд в пол, и даже не собирается его поднимать, когда доходит до конца зала. Псииониик и так знает, что там, кто там, зачем тратить силы? — Фух, я-то боялась, что они тя ваще не приведут, — непринуждённо начинает Снисхождение вместо приветствия. — Даже не поздороваешься? Псииониик видит только её ноги и обувь, но не то, как она говорит. Ему и не хочется. Очень не хочется, на самом деле. И отвечать он тоже не хочет, от мыслей о подыгрывании в спектакле по телу расползается чёрное отвращение. — Булять, ты воды в рот набрал? — презрительно фыркает Снисхождение. — Встал на колени и здороваешься, раз словами не булькается. Псииониик не сразу понимает, что дроны оставили их наедине. Это делает ситуацию ненужно интимной и не оставляет надежды на то, что его поведут ещё куда-то. Прочь от Снисхождения и ненужных чувств, которые разъедают грудь и заставляют тело мелко подрагивать. И чувства — даже не страх. — Сщупла ты молчишь?! Псииониика хватают за горло, отрывают от пола и резко роняют. Руки скованы, падение не амортизировать, лицо бьётся об пол, да и всё тело, измученное обращением дронов до этого. Как назло попадает по старым синякам. Из носа капает кровь, неприятно щекочет губы, Псииониик даже утереть её не может. Встать ему хочется. Хотя б назло Снисхождению, но — и этим "но" становится её сапог, давящий на позвоночник. Псииониик озлобленно шипит, пытаясь хотя бы повернуть голову — лежать на разбитом носе не хочется. — Как мне, булять, с тобой рыбговаривать? — уже без злобы, но с явной издёвкой спрашивает Снисхождение. — Подавись на моих концах, рыбная норкоблядь! — выплёвывает из себя Псииониик. Он спокойный, очень спокойный, его редко увидишь выдающим подобное, и Псииониик чувствует, что Снисхождение ещё не раз доведёт его до той грани, где вялость и безразличие сменяются бешенством. Сейчас она поднимает его, как пушинку, трясёт, словно его тощее кривое тело и правда ничего не весит, и Псииониик знает, что никогда не покорится ей, даже когда разум и тело перестанут работать — он не наивный, он не думает, что судьба всех рулевых его обойдёт. Псииониик знает это потому, что всем сердцем хочет сражаться со Снисхождением вечно, потому, что чувства, от которых он хочет сбежать подальше — глубокие и чёрные.