The obstacles

      —Игорь! Ты что в душе устроил!? — с криком ворвался Плоткин в вожатскую. Он выглядел так, будто увидел армию динозавров во главе с Наполеоном.       Корзухин закрыл книгу и удивленно посмотрел на зашедшего. Насколько Игорь помнил, он вообще в душ не заходил со вчерашнего вечера.       —Что случилось? — спокойно спросил он. — Кстати, воняет чем-то, не замечаешь?       —Очень даже замечаю! Пойди и посмотри, что там творится!       В вожатском душе на плиточном полу, в стороне, слава богу, от стока, лежала огромная зловонная куча говна. Конечно, это работа явно одного человека, но любая куча в непредназначенном для нее месте казалась огромной. Игорь обернулся на Плоткина — тот до сих пор с возмущением смотрел то на него, то на пол.       —Саш, это не я. — только и смог сказать Игорь от удивления. — Может, кто-то из другого отряда?       —А я так думаю, что это как раз-таки из твоего! — чуть не крикнул он. — Больше некому!       —Да ну, мои — не такие балбесы! — от напрасных обвинений возмутился и Корзухин. — Первый отряд, все-таки, почти взрослые люди!       —Вот сам со своими взрослыми людьми и разговаривай! — Плоткин скрестил руки на груди и оперся на стену.       —Хорошо, давай я поговорю с первой палатой, а ты — со второй.       Нехотя Плоткин согласился. Пока Игорь шел до палаты, нервы подступали. Вдруг это все-таки «его»? Но зачем?… В третьем-втором отряде хулиганье еще водилось, а у него-то все было хорошо! «Нет, это не мои дети, это не мой отряд!» — пытался убедить себя Корзухин.       —Первый отряд, есть разговор, — прокашлявшись, начал вожатый, — кто сегодня ходил в вожатский душ?       Отряд молчал, а Игорь оглядел парней в комнате: пионеры удивлено смотрели на него, кроме пожалуй что Хлопова с Лагуновым. Лицо Левы не выражало никаких эмоций, а Валера сидел подавленный, как будто его ударили. От этого зрелища у Игоря будто сжалось сердце — захотелось обнять этого бедного настрадавшегося мальчика, защитить его от всего, что ему рисовало больное воображение. Но поддаваться этому порыву было опасно — никто бы его не понял, особенно в прокуратуре.       —Кто-то из вас был в вожатском душе? — повторил вопрос Игорь, но понял, что так ему никто не признается. — Хорошо, спрошу по-другому. В вожатском душе кто-то сделал свои дела, которые нормальные люди делают в туалете. — послышался смех, но Игорь быстро остановил смешки. — Это не смешно, вы в курсе, что это — мелкое хулиганство, и за него не то, что из пионеров можно вылететь, а даже административку получить!       Дети с недоумением смотрели то на Игоря, то друг на друга — никто не мог понять, кому и зачем нужно было совершить подобное. Кто-то нервно смеялся, кто-то спрашивал у друга, не знает ли тот чего, но никто не понимал, о чем идет речь.       —Все же я надеюсь, что это были не вы, а второй или третий отряд.       В палате воцарилась тишина, и все услышали крики из соседней палаты. Как раз из той, в которой «вел беседу» Плоткин.       —Ну, если никто не признается, то разговаривать с вами будет Александр Николаевич.       Тут Лагунов медленно встал, не говоря ни слова. Никто даже не посмеялся, все молча уставились на «диссидента». За ним поспешно поднялся и Хлопов.       «Твою мать, Лагунов…» — думал Игорь. Это ведь уже не первый раз, когда он так косячит. Что у него вообще в голове творится?       Вожатый вышел из палаты, позвав с собой Валеру с Хлоповым. Им навстречу вышел Плоткин с ревущим Гельбичем.       —Вот, Игорь, нашел виновника! — он хлопнул парня по спине. — Объясняться будешь не Наталье Борисовне, а директору! — прошипел он на него.       —Саш, это не он. Эти двое мне чистосердечно признались. — Корзухин посмотрел с осуждением на вожатого, а потом с жалостью — на мальчика. — Нельзя так выбивать признание у людей, у нас же детский лагерь, а не исправительная колония!       Плоткин, смутившись, пробормотал слова извинения и удалился. Приказав виновным стоять, Корзухин пошел успокаивать Веньку, который уже окончательно впал в истерику. Стоило, однако, и ему извиниться перед детьми, к которым он допустил этого цербера.       Дети во второй палате были успокоены и уложены, но оставалась еще одна проблема — Лагунов с Хлоповым, стоящие у стены, как узники на расстрел. Что-то подсказывало Игорю, что зачинщиком здесь был явно Валера.       —Хлопов, подожди здесь, я с Лагуновым лично поговорю. — сказал он и повел Валеру прямиком к душу.       Какое-то время они стояли молча, не зная, что сказать. Но тут Корзухин почувствовал, будто все то, что накопилось у него за эти почти две недели, вырвется наружу, что эту выходку он не спустит пионеру с рук.       — Казалось бы, практически взрослый человек, а ведет себя хуже первоклассника. Что это такое, Валера?       Пионер молчал.       —Это ведь уже ни в какие ворота не лезет! Как это назваться? Говно в вожатском душе! Зачем ты это сделал, зачем? Как тебе такое вообще в голову пришло?! Что у тебя в голове, Валера? Опилки?       Валера ничего не ответил.       —У тебя дефицит внимания, что ли? Это ты так внимание привлекаешь?       И тут пазл в голове Игоря сошелся. Все, сделанное Валерой, объяснилось.       —То есть, все эти продажи слонов, разговоры про вампиров — все ради моего внимания, да? И вот зачем ты так демонстративно держался за ручки с Сергушиной, да? — уже кричал от злости Игорь. — Чтоб ты знал, мы с Вероникой Генриховной любим друг друга, и ты никак не можешь на это повлиять! Моя личная жизнь — это не твое сраное дело. И хватит, блять, мне ее уже портить, не только личную жизнь, дай мне уже просто к чертям закончить нормально практику! Мы с тобой разъедемся, и после лагеря никогда нахуй не увидимся, и я буду этому рад!! Все, а теперь принимайся за работу!       Игорь замолчал, тяжело дыша и смотря куда-то в сторону от Валеры. Потому что смотреть ему в глаза было стыдно. Да и Лагунов не хотел пересекаться взглядами.       —Заходи, Хлопов. — Корзухин позвал другого соучастника, сказал им, что тряпки и совки в кладовки, и что они должны убрать результат своей «работы» до отбоя, и ушел к себе.       Игорь уже начинал жалеть о том, что он наговорил Валере. Не только потому, что он накричал на него, еще и матом, а оттого, что наврал ему.