The obstacles

      Тем временем на футбольном поле уже совсем скоро начнётся матч. Весь лагерь сидел на трибунах и все дети, а особенно первый и второй отряд, вовсю кричали поддерживающие лозунги. Надо сказать, кричалки первого не отличались особой креативностью — «Первый всегда первый!» и «Первый лучше всех!». Пробираясь через толпу, Валера занял место рядом с девочками из своего отряда и подальше от вожатых.       —Капитан команды «Чемпионы»— Леонид Хлопов, а «Неуловимых» — Виктор Морозов! — скандировала девочка с рупором, судя по всему, комментатор. «Леонид» Хлопов хотел было возмутиться, но решил забить, от чего Валере стало еще смешнее. Казалось бы, такая мелочь, а ведь подняла настроение.       Хлопов оглянулся на трибуны и, увидев Лагунова, радостно махнул ему рукой. Валера показал ему большой палец вверх, но тут его толкнула Сергушина:       —Вообще-то он мне помахал! — обиженно сказала она.       —Да какая нафиг разница? — Лагунов пожал плечами. — И вообще, ты что, уже в него успела втюриться?       —Да пошел ты, Лагунов. — она отвернулась.       Валера не выдержал и засмеялся. Сейчас все казалось таким легким, радостным, юным, будто все эти вековые ужасающие тайны, злые сущности ему только показались, и эти призраки безвозвратно исчезли.       В толпе, на верхнем ряду, Валера увидел Игоря Саныча. Тот, как всегда прекрасный и сильный в глазах пионера, тоже не сидел спокойно, а в общем предвкушении. Эти пресловутые бабочки в животе — только сейчас Валера в полной мере ощутил, что это такое. Нет, волнение с ним уже случалось, но все вокруг ему всегда мешало ему осознать эти чувства. И было уже все равно, что он вожатый, что он мужчина, в конце концов — Валера был согласен просто смотреть на него, хотя этого было чертовски мало. Игорь Саныч повернул голову в его сторону, и Валера тут же отвернулся — все-таки, наблюдать за людьми стоит хотя бы тайно. Наверное, среди красных плакатов и флажков, никто не заметил его краснеющих щек, и в этот момент Лагунов был благодарен, что коммунисты выбрали себе именно этот цвет.       Игра шла с переменным успехом — то первый отряд вырывался вперед, то второй отряд их обгонял, но гол никто пока не забил. Валера не очень внимательно следил за игрой, и начинал смотреть на поле только тогда, когда толпа начинала орать громче, чем обычно. Волнение перерастало в тревожность, хотелось снова оказаться в одиночестве, пусть и со своими мыслями, от которых он так старательно убегал.       —Один-ноль в пользу первого отряда! — вдруг объявил комментатор, и трибуны будто взорвались — даже Валера покричал для приличия.       —Два-ноль в пользу первого отряда! Второй, ну давайте, поднажмите!       —Три-ноль! Первый отряд одержал победу! — задорным голосом объявила девочка, и кричалки первого отряда не заставили себя ждать, теперь дети кричали что-то в духе «Чемпионы лучше всех, чемпионов ждёт успех!» и подобное. Потом начали выкрикивать фамилию капитана, от чего тот даже немного засмущался, но все понимали — Хлопов многое сделал для победы. Даже слишком многое.       —Ну, Лагунов, не жалеешь, что к нам в команду не пошел? — радостно окликнул Валеру футболист после матча.       —Скажи, это того стоило? — спросил Валера. Хлопов сразу помрачнел.       —«Возьми свое сердце, зажги его смело, отдай его людям, чтоб вечно горело…», — процитировал Хлопов пионерский стишок, — Тебе не понять этого, Лагунов.       —Тебя использовали, Лев. А ты отдал свою жизнь ради игры.       —Да я ничего не хотел так, как этой победы! — уже со всей накопившейся в нем яростью говорил он. — Молчи, Лагунов, таким, как ты, чуждо общее дело. Тебе интересен только ты сам и спасение своей задницы! Где было твое благородство, когда ты бросил меня здесь, одного, когда весь отряд от меня отвернулся?!       —Но ведь…       — Иди поговори с кем-нибудь другим! Например, с твоим любимым Игорем Санычем!       —Да пошел ты, Хлопов. — резко прервал его Валера и ушел.       Что значит — «бросил его одного»? Разве он не сам отвадил Валеру, когда остальным было на него насрать? Лагунов уже ничего не понимал.       Все, чего хотелось Валере, — уйти от людей подальше в лес, чтобы вся эта суета наконец-то от него отлипла. Даже безопасный сосновый бор на территории лагеря казался величественным, и каждое дерево хранило в себе какую-то непостижимую тайну. Валера закинул голову вверх и увидел, как верхушки деревьев стремятся к небосводу, как ракеты в космос. Что-то было наверху такое, что тянуло к себе, призывало дотянуться до своих высот. У Лагунова даже дыхание перехватило от величия вековых сосен, от бесконечности и мудрости неба. Он не то, что бы ощутил себя ничтожным на их фоне — он вообще перестал себя ощущать, сливаясь с землей. «И ведь из космоса тоже виден только этот лес, загороженный облаками, и никто оттуда не разглядит ни «Буревестник», ни этот треклятый пищеблок с бабой Нюрой, ни меня.» — думал пионер и сам удивлялся своим мыслям. Если человек — венец творения, то что тогда эти сосны и это небо?       Но рассуждения Лагунова были досадно прерваны странными звуками откуда-то из стороны Рейки. Валера оглянулся: вдалеке от него шли к реке быстрым шагом два парня. Валера осторожно подошел к ним, так, чтобы они его не увидели: это были Стаховский и Бекля. Они двигались бесшумно, не оглядываясь, будто торопились куда-то тайно.       «Они же оба пиявцы,» — понял Валера, — «значит, они должны реки бояться. Но зачем они к ней идут? Еще и держась за руки…». Парни остановились, и Валера тоже пристроился за деревом.       Альберт прижал Беклю к себе, и они поцеловались. Белобрысый запустил руку в волосы художника, с такой любовью, на какую он, казалось бы, был не способен.       —Альберт, — еле оторвался от него Бекля, — я чую человека.       —Потом! — резко ответил Стаховский и поцеловал его снова.              У Валеры возникло очень неприятное ощущение, что он подсмотрел что-то очень личное, и он так же бесшумно убежал оттуда.