Мои колени всегда к твоим услугам

      Это должен был быть сюрприз, но сложилось иначе. Слишком много факторов приходилось учитывать. Безумные графики, которыми они сковали себя, цепями удерживают от любой импровизации в жизни. Арсений просто безумно устал и хочет немного отдохнуть. Провести время там, где не будет бесконечных съёмок, гримёров, что вечно жаждут покрыть его щедрым слоем побелки, — дайте выспаться и решится половина проблем. Костюмеров, что пытаются подобрать что-нибудь из «новых трендов», но он же не подросток, в конце концов. Звукарей, что крепят петлички так, что не развернёшься, не то что на дверь залезть, операторов, что подбородков прибавляют… Всем расскажи, поясни, убеди в конце концов. Все же умные, выучились, мастера своего дела, а потом: «Извините, Арсений, кто ж знал, что так получится…».       Арсений знал. Арсений предупреждал. Много раз зарекался не брать на себя чужую работу, но даже при съёмках «Историй», когда парни терялись, не могли ни слова придумать, ему приходилось тянуть одеяло на себя. Его отдавали добровольно, позволяя встать под шквальный ветер и соорудить спасительный парашют. Вывозить одному тяжело. Хорошо, что чаще всего рядом тот, кто понимает ход мыслей. Кто помогает правильно затянуть узлы, и тогда ветер легко подхватывает, позволяя парить, а не нестись на сумасшедшей скорости к земле.       Диму хочется ценить. Диму хочется благодарить. Он любит Диму по-настоящему, позволяя ему то, что никому не позволит. Он доверяет ему себя, без брони и масок, без тайн и вранья. О Диме хочется заботиться и позволять ему заботиться о себе.       Арсению безумно хочется устроить маленький отпуск для них с Димой. Только они вдвоём со своей усталостью и любовью. Ничего и никого более. Какие-нибудь красивые виды, немного интересной истории и бесконечный комфорт. Хотя бы на два дня. Но всё упирается уже в то, что сбежать хочется от всех подальше, но Дима не любит летать. Все попытки подстроить в тайне графики и запланировать что-нибудь стоящее обрубаются ещё на этапе зачатка. У Димы много работы, у Арсения не меньше, но мысль о том, что придётся ждать лета… Крышу рвёт уже сейчас, да и сам Димка всё чаще втыкает в никуда — ждёт, пока голова остынет, впитывая в себя безмолвие.       Им обоим нужен отдых, смена обстановки, подзарятиться и уделить внимания друг другу. Нет, они не остыли друг к другу, лишь безумно истосковались.       Этим вечером у Арсения только начало получаться что-то более-менее организовать — для этого стоило всего перенести несколько фотосессий и успеть вернуться в четко назначенное время — как Дима с беспечным видом сообщает об очередных планах.       — Тебе не кажется, что такое количество контента теряет свою ценность? — начинает издалека Арсений. — Иногда в день выходит по три-четыре выпуска, когда их смотреть адекватным людям?       — Есть такое, Арсюх, я перед своими подписчиками извиняюсь, но не мы же решаем, когда и что выпускать, — отвечает Дима, даже не отрываясь от телефона.       — Но мы решаем, в чём сниматься, а в чём нет. И как сильно нагружать наш график.       На это Дима тянет что-то неопределённое. У него сегодня было не так много съёмок, и почти всё свободное время он читал очередную биографию. А вот Арсений пришёл домой относительно недавно и чувствовал себя эмоционально и физически выжатым.       — Дим, можно перенести те съёмки?       — Да-к весь месяц расписан, некуда.       — А отменить? Или просто не участвовать?       — Зачем? Толку бездельничать денёк, я лучше сейчас во всём снимусь, чем…       Но на этом Арсений, отшвырнув телефон, встаёт и уходит на балкон. Отчего-то хочется кричать, а ещё курить, хотя он бросил много лет назад. Упаковка Димы лежит за спиной, но не желая поддаваться этой минутной слабости, он просто глубоко вдыхает. Хочется набрать в себя как можно больше воздуха и взлететь, уносясь далеко-далеко от вечной суеты.       Дверь открывается, а вместе с ней и пачка сигарет. Клацает зажигалка и рецепторы обволакивает дым, наконец проникая в лёгкие. Запах Димы и тяжесть его руки на плече. Улететь куда глаза глядят уже хочется не так сильно.       — В Страсбург собрался? — видимо, отброшенный в гневе телефон не заблокировался, открыв все планы.       — С тобой соберёшься.       — Почему не сказал сразу? Я б постарался подшаманить график.       — Сюрприз хотел сделать. Не вышло.       — Мне всё равно приятно.       На лицо получается натянуть улыбку, только Арсений сомневается, что Дима ей поверит, и продолжает смотреть в небо, рассматривая первые звёзды. Они сейчас вместе, дышат одним воздухом на двоих, но сколько этот тихий мир продлится? Когда они ещё смогут так провести вечер? Скоро начнутся ночные съёмки для фильма, и встречаться будут лишь на работе.       — Мне так тошно, Димка, — выдыхает Арсений и прижимается лбом к чужой макушке. — Когда уже этот отпуск…       — Что-то ты совсем расклеился, недавно больной и то бодрее выглядел, как ты вообще столько отпахал?       — Это ж наша работа, берёшь себя в руки и делаешь то, что должен.       — И в таком состоянии ещё и поездку планировал. Может сам куда сгоняешь?       — Нет, я хотел тебя порадовать. Вместе поехать. Там красиво. Я бы рассказывал тебе всякие интересные вещи и поражал своими французским… — неожиданно Арсений останавливается и заворожённо наблюдает за Димой. Тот улыбается, очевидно представляя описываемое, такой расслабленный и довольный, что Арсению хочется стать сигаретой, которая слишком часто может касаться чужих губ. Он бы мог поместиться в кармане куртки и быть всегда рядом. — Дим, а дай затянуться.       Удивленный Дима смотрит на него, несколько секунд думает, и потом протягивает сигарету, прижимаясь пальцами к чужим губам. Арсений неспешно, даже любовно обхватывает фильтр и прикрывает глаза. С непривычки ему кажется, что дым дерёт горло, но всё равно удерживает его в себе.       — Арс, — пальцы напоследок ласкают губы, и вот сигарета вновь возвращается к хозяину. — Ты же не любишь организовывать поездки. Всё, что угодно, но только не это. Ты всегда говорил, что отпуск на то и отпуск — не думать, лишь отдыхать. Сколько ты уже над этим мучаешься? И зачем?       — Я уже сказал, — пожал плечами Арсений. В покрытое вечерними сумерками небо летят сразу два дымных облака, тянутся друг к другу, смешиваясь, и растворяются.       — Тогда давай я всё организую. Тебе понравится.       — Суть не в этом.       — Суть в том, что нам вместе хорошо. Большего не надо.       — Но я хотел сделать это для тебя. А не напрячь лишний раз своими дурацкими идеями.       — Я люблю твои идеи. И хочу помочь их реализовать. Тем более, всем нам нужен отдых. Пойдём.       Падающей звездой летит то, что осталось от сигареты на двоих, пока Дима, взяв Арсения за руку, ведёт обратно в дом. Он усаживает его обратно в любимое кресло и становится позади, поглаживая плечи. Мышцы напряжены, но не от того, что делает Дима, а от всей той ответственности, что взвалил на себя Арсений.       — Я хочу напомнить, что мы с тобой партнёры. И если ты не можешь больше вывозить, просто скажи. Я всегда рядом, Арс, — невесомые прикосновения по плечам и шее ласкают своим теплом, наполняют чем-то забытым, но таким знакомым и родным.       — Я не могу повесить все на тебя, как не пойми кто.       — Ты хороший мальчик, — пальцы ныряют в буйные волны волос, — ты можешь себе позволить расслабиться, — пальцы тонут, тонут, ловко зарываясь глубже, массируя кожу головы, — ты можешь перестать всё контролировать. Отпусти ситуацию, — легким бризом ласкает ухо шепот, — отдай мне контроль.       — Да, папочка, — звучит насмешливо, словно сопротивляясь. Но тело честнее, оно млеет под чужими пальцами, заставляя откинуться на подголовник и прикрыть глаза.       — Я не шучу, Арсюш, — руки, подобно змеям опутывают, искушая поддаться. Одна ладонь скользит по лбу, поднимая волосы, оттягивая их. Вторая по шее, уверенная, того и гляди сожмёт в своих тисках, наблюдая, как медленно вытекает жизнь. И этот шепот, тихий свистящий шепот, — Арсюш, ты этого хочешь, — и предупреждающий укус за мочку.       — Что мне сделать? Что ты хочешь? — дыхание сбитое. Арсений готов признаться в чём угодно, сотворить немыслимое, и лишь потому, что за спиной стоит Дмитрий Позов. Его власть над ним бесконечна, и хорошо, что Дима этим не злоупотребляет, иначе Арсений валялся бы в его ногах с ночи до утра и с утра до ночи.       — Я. Я сделаю всё, что захочу. И тебе вовсе не обязательно знать все подробности.       Пелена опускается на глаза нежностью ткани, пока Арсений задыхается от желания. Это Димка, его Димочка, Димуля. Он готов стонать лишь от того, что забытые ощущения накрывают, топят его в своем океане, но он знает, что все под контролем, даже если не он все контролирует.       Арсений не видит ничего и чувства обостряются, он остро реагирует на каждое касание, скользящее по груди, на каждый влажный поцелуй в линию челюсти, шею. Ему хочется направлять, немного поруководить, но Дима отводит его руки, заставляя держаться за подлокотники, пока сам ладонью ныряет под домашнюю футболку.       — Мне нравится, когда ты такой покорный, — Дима говорит тихо, вкрадчиво, словно баюкая ту непокорную сторону, усмиряя её гипнотизирующими поглаживаниями вокруг соска.       — Мне нравится, когда ты такой… — Арсений замолкает, стоит лишь сжать сильнее грудь, поймав между пальцами сосок. — Дима…       Если б Арсений знал, что такой голодный, то давно бы набросился на Диму. Если б знал, что это всё так необходимо им обоим. Он так же любит массаж груди, как и Дима обожает его делать.       — Какой, Арсюш? Не молчи. Расскажи, что тебе нравится.       — Когда ты такой. Ведёшь себя как горячий папочка.       — Как? Всего лишь? — в голосе Димы слышен добрый смех, и Арсению легко представить, как он улыбается, как собираются его морщинки возле глаз, как он прижимается к нему щекой — чувствуется кожей царапающая щекотка бородой. Арсений не видит, но интуитивно тянется к чужим губам, и тогда свободной рукой Дима направляет его. Он дает то, в чем так нуждаются оба: ведёт в поцелуе, требовательно вылизывая чужой рот, терзает грудь, не отпускает шею, большим пальцем очерчивая челюсть. Зная, как нравится и как хочется.       — Я твой папочка.       То, как безапелляционно это говорится, заставляет с новой силой кровь гнать по телу. Арсений уверен, что его щёки пылают, что дыхание перехватывает, что член до боли стоит, ещё и эти руки, повсюду эти жаркие руки, забравшие его в свой плен.       — Я твой мальчик, — выдыхает Арсений, стоит ладони заскользить вниз по торсу, прямо к краю штанов, а затем обратно наверх, задевая соски. Дима подразнивает, и Арсению кажется, что голова кружится, что почва уходит из-под ног, и единственное, что удерживает, — это Дима.       Дима — это и есть земля. Целая планета, чья гравитация удерживает от бесконечного полёта. Спасает от холодного космоса, полного иной красоты и одиночества. Дима — это дом, куда хочется вернуться, куда бежишь в горе и радости, где любят и принимают. Дима — это покой и уют, которого так не хватает Арсению. Дима — это всё, что было, есть и будет нужно.       — Дим, я люблю тебя, — такие простые слова. Такая простая истина.       — Тише, мой хороший, тише, — Дима знает всё, понимает, какое состояние у Арсения и прижимается губами к его виску, поглаживая по волосам. Он наконец-то чувствует, что Арсений расслаблен, голый душой, отдаёт всецело контроль и самого себя ему. И Дима бережно принимает этот оголённый провод эмоций.       Ему хочется покрыть нежными поцелуями всё тело, забирая из него остатки напряжения, но понимает, что не может сейчас выпустить Арсения даже на мгновение. Ему хочется касаться, хочется защитить и уберечь. Арсений действительно очень скрытный, даже слишком, и какой же дар видеть и знать самое сокровенное, иметь возможность прикоснуться, взять контроль в свои руки.       Поцелуи всё же сыплются бесконечным потоком на лицо Арсения, и тот трогательно улыбается. А затем закусывает губу, стоит лишь ладоням очертить по футболке путь к штанам. Дима больше не дразнит, лишь делает то, что обещал. То, что так хочется сделать с Арсением.       Арсений приучил Диму при первой же возможности украшать стопы тапками, давая ножке подышать — теперь они даже на репетициях вместе шаркают или шлепают белыми тапочками. А вот Дима любит ходить голышом, в чём его активно поддерживает Арсений. Правда это осуществляется при более комфортной температуре, а в такую как сейчас Дима предпочитает спортивный стиль, совсем как и его партнёр этим вечером. Свободные футболки, мешковатые спортивки, всё это так же легко надевается, как и снимается. Вот и сейчас руки Димы не встречают препятствий.       После лавины нежности, Арсений чувствует сильнейшее желание — сухая ладонь бережно поглаживает член, пока сам Дима нависает над ним, тяжело дыша.       — Я могу тебе чем-нибудь помочь? — Голос Арсения хриплый, а руки так и тянутся направить, удовлетворить, хоть что-нибудь. Бездействие изводит, но разрешения отпускать подлокотники не звучало и всё, что остаётся, это нетерпеливо ерзать, потираясь телом о Диму.       — Не сегодня, Арсюш. Но спасибо за предложение.       Вежливый и бережный контроль — в этом весь Димка.       Рука скользит, размазывая естественную смазку, и Арсению кажется, что ладонь слишком хорошо и правильно обхватывает, что он течёт слишком обильно, что запах его желания на всю округу, а когда понимает, что ещё и издаёт нечто похожее на стоны и скулёж, не выдерживает. Хватается за шею Димы, прижимает к себе ближе, не контролируя, лишь пытаясь найти опору. Во мраке, что его окружает, существует в этот момент лишь Дима, его ласкающие руки, его нежные поцелуи, что остаются сверкающими мокрыми следами. А его любовь светит ярче всего, ослепляя мрак, поглощая все вокруг.       На какое-то мгновение обволакивающее тепло исчезает, но Арсений не успевает испугаться холодной тьмы — лучи по-прежнему скользят по его коже чужими пальцами. Кажется, Дима решил обойти кресло.       Арсений слышит шумный вдох и чувствует лёгкое прикосновение к члену. Дима дышит им, жадно глотая запах, и, возможно, это просто последствия слишком бурной фантазии, но Арсению кажется, что тот довольно улыбается. Дима часто напоминает ему кота. Кота с язвительным характером и собственным мнением на любую тему, который гуляет сам по себе, но исправно возвращается домой, под тёплый бок, мурлычет от почухиваний, позволяет взять себя на руки и залюбить. От этой мысли сразу отделаться не получается, потому что слегка шершавый язык принимается за головку.       Дима любит сосать. Если б можно было получить докторскую по отсосу, то у него б она была с золотой медалью, красным дипломом, профессорским званием и нобелевской. Дима всегда скрупулёзно изучал интересующую тему, и Арсению просто невероятно повезло, что его член оказался таким интересным. На нём с таким усердием тренировались — до ярких оргазмов, до дрожи по телу и вспышек перед глазами, до вылетевших к чертям мыслей и глупого смеха. Однажды это случилось перед «Громким вопросом», и Арсений долго не мог собрать себя в кучу, пока Дима понимающе улыбался. Вот и сейчас он, казалось бы, неспешно, вальяжно берёт в рот, неглубоко, и словно невзначай поглаживает бедра, промежность, живот и бока. Каждое прикосновение горит, усиливая многократно ощущения от вакуума. Дима посасывает, проводит языком, глубоко заглатывает и вновь играется с головкой, втягивая щеки. Он играет на контрасте, несколько раз прерывается, когда Арсений готов кончить, и делает то, от чего кружится голова — продолжает надрачивать и втягивает губами кожу, стимулирует промежность и оставляет метки на бедрах. Арсений уверен, что будет любоваться этими алыми пятнами возле тазовых косточек и рядом с членом, такими яркими на его бледной коже. Ему хочется сказать об этом что-нибудь, пообещать, что забросает фотографиями этого произведения искусства, но всё, что получается это протяжное:       — Ди-им…       — Я знаю, мой хороший, — голос звучит откуда-то издалека. А по ощущениям, Дима прижимает его член к своему лицу, — давай.       — Можно? Можно? — руки Арсения дрожат, когда он тянется к своему лицу. Ему нужно, жизненно необходимо увидеть.       — Я этого не планировал, Арсюш.       — Пожалуйста. Пожалуйста, Димочка.       Арсений не сразу понимает, что повязки больше нет, он плотно сжимает веки и едва разлепляет их лишь когда Дима ласково проводит по щеке.       Дима стоит перед ним на коленях и всё равно полон бесконечной власти, он не нависает, но прожигает взглядом, он не приказывает, но чётко контролирует, не угнетает, а поощряет.       — Кончай.       Безапелляционно и жёстко, словно иного выхода просто нет. Дима вновь касается губами головки, не отрывая взгляда от подрагивающих ресниц и закатывающихся глаз. Стимулируя языком и властно сжимая бёдра ладонями.       Арсений больше не может. Он наконец-то отпускает себя, ведь Дима ему позволяет, и с приглушенным стоном кончает, чувствуя металлический привкус во рту. Вселенная перестает существовать.       Какое-то время спустя чувствуются тревожащие прикосновения. Реагировать на них совершенно не хочется, но родной голос убеждает, что так будет лучше, и Арсений позволяет себя увести, уложить на постель. Мягкость пледа накрывает тело, кто-то родной его обнимает.       — Ты прикусил губу, — шепчет Дима.       — Я чуть с ума не сошёл. Хорошо, что живой, — вместо голоса лишь хрип и Дима предлагает ему воды, но даже на это сил уже нет.       — Знаешь, мы обязательно сгоняем в Страсбург. Я свожу тебя.       Арсений смотрит на улыбку Димы, почему-то такую счастливую, как если б это ему сделали крышесносный минет, и чувствует себя таким защищённым в этих сильных руках, в этих крепких объятьях. И верит.       Дима обязательно порадует своего мальчика.