Люби меня, люби

Бэл приходил в себя в машине несколько раз. Он не видел, кто был за рулем. Все вокруг пахло Эзрой, его руки гладили по голове, отводя пряди волос с покрывшегося испариной лба, под щекой ощущалась гладкая ткань его брюк. Больше не тошнило. Ему казалось, что он качается на волнах, мерно и неизбежно. Как тогда, когда Эзра был в нем. Бэл не помнил, как очутился в своей постели в общежитии. Узнал только по ощущению шелковистой ткани на коже — мама сама выбрала это постельное, когда помогала ему покупать вещи для университета, и по запаху лаванды. Мэй брызнула ему и всем соседям вкусный спрей для сна на подушку. Была под пальцами еще одна ткань, с которой он не хотел расставаться. Пиджак. Бэл вцепился в рукав как в последний раз и замер так. Больше ничего не хотелось. Алкоголь вышел с рвотой, но наркотик оставался где-то в крови и, растворяясь, вытягивал последние силы. Эзра ходил рядом. Один только он. Бэл на границе сознания слышал шуршание и шаги. Потом матрас примялся. Снова руки под свитером и на застежке брюк, но на этот раз он не мог даже сопротивляться. Свежий воздух пробежал по коже, Бэла болезненно затрясло. Хорошо, если все закончится быстро и он снова погрузится в черную пучину обморока. Но ничего и не начиналось. Эзра с трудом выдернул из-под его безвольного тела одеяло, укрыл, прижался сквозь ткань, а не кожа к коже, как тогда. — Мой бедный мальчик, — шепнул, уже знакомо уткнувшись носом в шею. Невесомо поцеловал. — Мой… Бэл не понимал, не мог осознать, что он говорил. Слова казались глупостью, нелепицей, дурным сном. Согретый теплом чужого тела, он то ли потерял сознание, то ли заснул. Проснулся он от того, что солнце слепило глаза. Бэл поморщился и с трудом поднял голову. Сквозь незадернутые шторы слишком ярко для первого ноября светило солнце — уже был день. На тумбочке подле изголовья стояла чашка с остывшим травяным чаем, рядом пачка таблеток, на которых заботливо было подписано по-английски что и для чего стоит принять. В руках Бэл обнаружил чужой мятый пиджак. С отвращением он швырнул его на пол и сел, потирая лицо руками. Во рту пересохло, голова раскалывалась, тело казалось липким и грязным от пота. Подкатила дурнота. Он смутно помнил, что было вчера. Клуб, пестрые костюмы, супергерои, вампиры, привидения… Яркие коктейли, итальянец Альберто, Мэй в оранжевом платье, наконец, Эзра с дьявольскими рогами. Эзра. Бэл остановился на этом воспоминании и застонал. Кажется, ублюдок приставал к нему в туалете, а потом… Он не запомнил картинки, только дикую смесь удовольствия, боли и страха. Затем был шершавый асфальт под руками, тошнота, машина. На ладонях еще остались царапины. Эзра опоил его чем-то, и они переспали. Хуже и быть не могло. И дело не в том, что они оба мужчины, а в том, что это Эзра… это Эзра. Бэла скрутило от отвращения к самому себе и горькой обиды, и он, согнувшись, как был, в одних трусах, метнулся в ванную, чтобы нагнуться над унитазом. Следом был душ. Он оттирал от себя грязь и пот с таким остервенением, будто это могло избавить от навязчивых мыслей. Ужаснее всего, что он помнил прикосновения, и на контрасте со страхом и растерянностью они казались приятными. Мэй нашлась в своей комнате. Она уже вернулась с занятий и теперь конспектировала какое-то видео в большой тетради на кольцах. Вокруг были разбросаны яркие маркеры и ручки. Бэл толкнул незапертую дверь и вошел. Мэй сразу заметила его. — Как ты? — Паршиво, — он сглотнул. Во рту остался гадкий привкус, который не перебили ни паста с ментолом, ни чай. — Они тебе ничего не сделали? — Запихали в машину и привезли сюда. Я едва не вышибла глаз этому Филу шпилькой, — она вздохнула. — А Эзра… — Давай не будем о нем. — Он обижал тебя? — Мы повздорили. Подрались, — Бэл отвел взгляд. — Я сильно перебрал вчера. Он никогда ни с кем не дрался. Он даже не знал, сумел бы дать Эзре отпор без наркотика. Ему стало жутко стыдно: он не смог защитить ни Мэй, ни себя. Ничтожество. — Поешь, — мягко предложила девушка. — Я купила сэндвичи… Бэл кивнул и вышел. Кусок не лез в горло, но, когда он все же запихнул в себя половину сэндвича, его снова сморила слабость. Упав в кровать, он мгновенно заснул. Он никогда не спал столько. Едва вынырнув из мутной дремоты, Бэл снова проваливался в блаженную темноту. Там не было ни слабости, ни переживаний, ни мыслей. Там не нужно было размышлять, как идти в университет на занятия. Вдруг все уже знают, что именно Эзра сделал с ним? Он чувствовал себя не столько грязным, сколько ничтожным. Им просто воспользовались, как вещью, не спросив разрешения. Потому что таким, как Эзра, и не нужно разрешение. Они берут, что хотят. Третьего ноября Бэл собрался с силами и выполз из комнаты. Теперь он подошел к выбору одежды с особым вниманием. Утонул в коричневом кардигане поверх белой футболки, надел самые простые голубые джинсы, надеясь, что среди стильных студентов престижного университета это сделает его незаметным. Его и правда не замечали. Никто не спросил, где он был два дня, только пожимали руку и желали хорошего дня. О вечеринке в честь Хэллоуина все забыли, неприятным напоминанием остались лишь флажки в коридоре. Какие-то девочки уже всерьез обсуждали близившееся рождество. Они с Мэй пообедали лапшой из доставки, сидя на скамейке в парке, и немного прошлись. Сады Королевы Мэри окончательно пожелтели, узкие дорожки были пусты, осыпались яркими лепестками розы с кустов. Все казалось Бэлу абсурдным, ненастоящим. Он пережил что-то страшное, что-то, навсегда оставшееся в душе пугающим и стыдным воспоминанием, от мысли о котором хотелось зажмуриться и исчезнуть. А в мире совсем ничего не изменилось. Ни-че-го. Вечером он задержался в пустой аудитории. Увлекся сценарием, который писал в пухлом блокноте. Сценарий представлял собой месиво из текста и рисунков с раскадровкой. Еще не отсняв ни кадра, Бэл уже представлял, как именно будет стоять камера и что будет на пленке. Его прервал звук открывающейся двери. Он и не заметил, как аудитория погрузилась в сумерки — писал, пока мог разглядеть буквы на бумаге. Эзра не заглянул, не уточнил, можно ли, а сразу вошел и притворил за собой дверь. Спросил: — Почему в темноте? Бэл подскочил со стула и попятился к окну. Было дико и неправильно видеть его здесь. Может, Эзра вернулся за своим пиджаком? А он ведь так и лежал у Бэла в комнате на полу, и тот обходил его по кругу, боясь трогать. Надо было сдать пиджак в химчистку и… — Я тебе верну. — Что вернешь? — в равнодушных глазах Эзры на миг скользнуло любопытство. Он оделся в другой костюм, темно-серый в едва различимую клетку. Верхние пуговицы белой рубашки были небрежно расстегнуты. — Пиджак, — тихо ответил Бэл. Он не столько ненавидел, сколько боялся. В замкнутом пространстве темного класса он ощущал себя маленьким зверьком, запертым с хищником. — К черту пиджак. Мне нужен ты. — Я? — теперь настала очередь Бэла удивляться. Пятиться было некуда: под колени ударил низкий подоконник. Дальше только стекло. — Я заметил тебя еще в сентябре, — Эзра шагнул к нему. Темные глаза сузились. Снова придирчиво и жадно осматривал. — Думал, одного раза мне будет достаточно. Но нет. Бэл криво улыбнулся. Он не верил своим ушам. Эзра пришел не ради пиджака и даже не для того, чтобы извиниться. Он явился получить то, что хотел. Остальное его не волновало. — Я… я как будто вещь для тебя, — Бэл мотнул головой. Он просто отказывался верить в происходящее. — Ты подсыпал мне наркотик! Ты сделал мне больно… Чего еще ты от меня хочешь? Что, если бы я умер тогда?! — Ты не умер, — отрезал Эзра и недовольно нахмурился. — Я пробыл с тобой до утра и вызвал бы скорую, если бы тебе стало хуже. Бэл задохнулся от возмущения и закашлялся. — Так нельзя! Неужели ты не мог подойти по-нормальному… — А ты бы согласился? Бэл задержал взгляд на его лице. Он не мог рассуждать здраво, когда этот страшный человек стоял так близко. Сложно было поверить, что за красивым породистым лицом с жесткой линией челюсти и высокими скулами скрывался настоящий дьявол. Невольно он вспомнил, как Эзра касался его: властно, до дрожи приятно сжимал бедра, целовал шею, ключицы, скользил ладонями по ягодицам… Он и раньше думал о сексе с мужчинами, но не с ним. Только не с ним. — Нет. — Вот именно, — подтвердил Эзра. Бэл помнил ту ночь очень смутно. Но почему-то отметил, что Эзра ни разу не поцеловал его в губы. Хоть что-то ублюдок оставил ему. Хоть что-то не опорочил. Решившись, Бэл метнулся в сторону, а потом к дверям. Но его с такой силой дернули назад, что он не удержался и упал, вскрикнув от неожиданности и боли в вывихнутом запястье. Эзра навис сверху, равнодушно глядя на скрючившегося у его ног юношу. — Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю, — холодно процедил он. Бэл замер, в ужасе уставившись на мысы его ботинок. Казалось, если притвориться мертвым, затаиться, замереть, Эзра наконец оставит его в покое и уйдет. Все, о чем он мог просить, это чтобы он ушел и больше не причинял ему боль. Всего лишь чтобы он ушел… — И еще. Я никогда ни за кем не бегал. Подумай об этом, — таким же ледяным тоном добавил Эзра. — На сегодня разговор окончен. Шаги растворились в коридоре. Все еще лежа на полу, Бэл зажмурился и обнял себя руками. Лучше бы это было сном…