Бесплатное поварское образование

Келли шла почти на автомате. Ноги двигались сами, пока голова была занята одним — не думать, не представлять, что может выйти из тьмы. Она держалась ближе к деревьям, водя взглядом по земле, по корням, по стволам, словно боялась поднять глаза выше. И потому увидела записку не сразу. Белое пятно на коре. Второе. Келли остановилась так резко, что чуть не потеряла равновесие. Записка была выше первой. Приколота так же аккуратно, так же неуместно. Бумага выглядела сухой и чистой, будто лес её не касался. Келли сорвала ее и даже не успела как следует рассмотреть. В тот же момент она почувствовала это. Не звук. Не движение. Взгляд. По спине прошёл холод — не волной, а точкой, сосредоточенной между лопаток, как если бы туда упёрлись чем-то острым. Келли замерла, не дыша, с ощущением, что если шевельнётся — станет хуже. ? Животное? Медведь? Волк? Келли медленно, очень медленно обернулась. Твою мать… лучше бы это было животное… Сначала она увидела его силуэт. Слишком высокий. Слишком прямой. Он не стоял — он занимал пространство, будто лес сам вытянулся, чтобы принять эту форму. Чёрный костюм. Белая рубашка. Она подняла взгляд выше — и мир на секунду потерял смысл. Лицо… Где его лицо?.. Просто — ничего. Гладкая, пустая поверхность, где должно было быть что-то человеческое. Ни глаз. Ни рта. Ни намёка на выражение. Келли судорожно вдохнула — и тут же пожалела. Воздух стал холодным, чужим, будто она вдохнула не лес, а его. — Это… — голос не слушался. — Это не… Слова рассыпались. Он смотрел на неё. Хотя смотреть было нечем. Он видит. Видит-видит-видит! И в этом было самое страшное — она знала, что он видит её целиком. Не тело. Не лицо. Всё сразу. Колени подогнулись. Он сделал шаг. После этого всё перестало иметь значение. Келли даже не помнила, в какой момент разжала пальцы. Бумага просто выпала из рук — обе, сразу, белыми пятнами на тёмной земле. Она не обернулась. Не попыталась поднять. Ей было всё равно. Келли рванула с места. Не подумав. Не выбрав направление. Просто прочь. Лес хлестал по лицу, по шее, по рукам, но она почти не чувствовала этого. Глаза горели странной, жгучей болью, будто кто-то нажимал изнутри, выкручивал зрение, заставляя его расползаться. Картинка дёргалась, расплывалась по краям. Голова гудела так, словно внутри неё что-то двигалось, тянулось, ломалось, пытаясь выбраться наружу. Боль была не тупой — она была давящей, непрерывной, не дающей ни секунды передышки. Больно. Слишком больно. Келли споткнулась о корень и едва не упала, но даже не замедлилась — просто взмахнула руками, восстановила равновесие и побежала дальше. Ноги горели, дыхание сбилось окончательно, в груди резало, будто лёгкие рвались на части. Если бы она сейчас сломала ногу — она бы всё равно поползла. На коленях. На руках. На чём угодно. Позади что-то двигалось. Не шаги. Не погоня. Ощущение. Как будто сама дистанция между ними сокращалась, независимо от того, как быстро она бежит. — Пожалуйста… — выдохнула Келли, не зная, к кому обращается. — Пожалуйста… Глаза заслезились, но слёзы не приносили облегчения — только усиливали жжение. Мир перед ней дрожал, деревья сливались в чёрные полосы. Оно появлялось рывками. Не шло следом. Не бежало. Просто было — там, где секунду назад ничего не было, и исчезало так же внезапно, будто мир на мгновение «забывал» его отрисовывать. Келли видела это краем глаза: высокий силуэт между деревьями — и пустота. Снова — и снова нет. Она больше не разбирала дороги. Лес превратился в рваные пятна тьмы и света, в удары веток по лицу, в гул в голове. И вдруг — металл. Келли едва успела затормозить, почти врезавшись лбом в ржавую опору. Перед ней, выросшая из земли как уродливый скелет, стояла старая вышка. Перекошенная. Лестница на ней выглядела так, будто должна была рассыпаться от одного взгляда. Келли не думала. Мысль была одна — выше. Подальше. Хоть куда-нибудь, где она не будет чувствовать этот взгляд в спине. Она вцепилась в холодные перекладины и полезла вверх. Металл скрипел под руками, под ногами, жалобно, протяжно. Каждая ступень казалась последней. Ржавчина осыпалась вниз, сыпалась ей за шиворот. Один раз нога сорвалась, и сердце ухнуло куда-то в живот — но она удержалась, вцепилась так, что пальцы свело судорогой. Лестница держала. Ненадёжно. Угрожающe. Но держала. Пару раз Келли сама чуть не сорвалась — от слабости, от головокружения, от того, что мир плыл перед глазами. Но страх гнал её выше, не давая остановиться. Наконец она доползла до маленькой кабинки. Дёрнула дверцу. Ввалилась внутрь. Резко развернулась и захлопнула её за собой. Щеколда щёлкнула. Этот звук был самым прекрасным, что она слышала за последние вечность. Келли сползла на пол, прижавшись спиной к холодной стене, и замерла, не дыша. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его услышат снаружи. Она не знала, спасёт ли это. Не знала, можно ли вообще спрятаться от такого. Но сейчас, в этой тесной, ржавой коробке, с закрытой щеколдой, ей казалось, что она всё ещё жива. Келли долго сидела, прижавшись к стене, прежде чем в голове наконец возникла мысль: Вышка. Она подняла взгляд. Ржавая конструкция скрипела где-то внизу, но стояла. Связь. Здесь должна быть связь. Ради этого такие штуки и ставят. Дрожащими пальцами она полезла в карман и достала телефон. Экран загорелся — и сразу же погас. Потом снова включился сам, без её прикосновения. По стеклу пробежали рябь и полосы, как по старому телевизору. Телефон коротко завибрировал, замер… и снова завибрировал, будто кто-то дёргал его изнутри. Связи не было. Ни полоски. Но аппарат жил своей жизнью — экран мигал, искажал изображение, цвета срывались, текли. И тут она услышала звук. Тихий. Почти неразличимый. Ж-ж-ж-ж. Келли замерла. Это было не снаружи. Это была рация. Она всё это время лежала у неё на груди и жужжала сама по себе, приглушённо, как насекомое, застрявшее в коробке. Келли резко схватила её обеими руками, поднесла к лицу. — Салли? — голос сорвался. — Салли, приём! Это я, я на вышке, вы меня слышите?! В ответ — помехи. Не обычный треск. Он был… неровным. Будто сигнал затыкался, давился сам собой. — Нора! — закричала Келли. — Нора, ответь мне, пожалуйста! Ж-ж-ж… Треск. Щелчок. И вдруг — голос. Не Салли. Не Нора. Обрывок. Чужой. Смазанный, будто его пропустили через грязную воду. Слова невозможно разобрать. Келли вскрикнула и отдёрнула рацию, но та тут же снова ожила. Ещё один голос. Другой. Глубже. Ближе. И на этот раз Келли его разобрала. — …видит… — НЕТ! — закричала она, снова нажимая кнопку. — Пожалуйста! Это Келли! Я здесь! Ответьте мне! Рация захлёбывалась помехами. Голоса накладывались друг на друга, рвались, исчезали. Ни один не был знакомым. Ни один не был живым. Телефон в руке снова завибрировал, экран вспыхнул — и на долю секунды показал не интерфейс, а чёрную пустоту камеры, будто камера смотрела не наружу, а прямо в ничто. Келли уронила его. Келли резко поднялась, чуть не потеряв равновесие. Ноги были ватными, чужими, будто принадлежали не ей. Она ухватилась за край окна кабинки и, подавляя дрожь, наклонилась вперёд. Вниз. В лес. — Где ты… — прошептала она. Сердце билось так громко, что заглушало собственные мысли. Она всматривалась отчаянно, судорожно, цепляясь взглядом за каждую тень, за каждое движение ветвей. Ей нужно было увидеть его. Хоть что-то. Силуэт. Контур. Ошибку зрения. Но внизу было пусто. Деревья стояли неподвижно. Слишком неподвижно. Ни одна ветка не качнулась. Ни один куст не шелохнулся. Лес выглядел… спокойным. Почти обычным. Мысль, от которой хотелось закричать, подкралась медленно, липко: — А если… если я просто сошла с ума? Голова всё ещё гудела. Глаза болели, будто их выжигали изнутри. Может, это была паническая атака. Галлюцинации. Лес. Стресс. Потеря связи. Всё сразу. Келли нервно рассмеялась — коротко, сорванно. — Да… конечно, — пробормотала она. — Конечно. Просто крыша поехала. Но смех умер почти сразу. Потому что лес слишком хорошо прятался. Она смотрела дольше. Внимательнее. И вдруг поняла, что именно её пугает. Он не исчез. Он растворился. Высокие стволы. Вертикальные линии. Тёмные пятна между ними. Слишком легко представить, что что-то такое высокое, такое прямое, просто… встало правильно. Совпало с формой деревьев. Перестало выделяться. Келли почувствовала, как по спине медленно ползёт холод. Её взгляд метался, пытаясь выхватить несоответствие: тень не там, где должна быть, слишком ровный участок тьмы, пространство, которое кажется глубже, чем должно. И самое страшное было в другом. Она больше не чувствовала взгляда в спину. А значит, он либо ушёл… либо смотрел откуда-то ещё. Келли отпрянула от окна, прижалась к стене кабинки, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. Это как паук, на которого смотришь, потом отворачиваешься на пару секунд, а он пропадает неизвестно куда. Только здесь ситуация немножечко блять другая. Келли отлипла от стены с усилием, будто кабинка держала её сама. Каждый шаг давался тяжело — ноги дрожали, колени подламывались, но она всё равно подошла к приборной панели. Она выглядела чуждо. Старые шкалы, потускневшие стёкла, стрелки, застывшие на мёртвых отметках. Тумблеры, рычаги, кнопки без подписей — или с такими, смысл которых Келли не понимала вовсе. Она протянула руку и щёлкнула первым попавшимся тумблером. Ничего. Второй. Третий. Где-то внутри панели что-то глухо щёлкнуло, словно старый механизм попытался проснуться и тут же передумал. Лампочка мигнула и погасла. — Давай… — прошептала Келли, чувствуя, как голос снова дрожит. — Ну же… Она начала перебирать всё подряд — рычажки вверх, вниз, кнопки наугад, быстрее, нервнее. Параллельно подняла телефон, вглядываясь в экран так, будто могла вызвать связь взглядом. Экран дёргался, рябил, но полосок так и не появилось. — Блять… Она машинально повернула голову — просто проверить. Просто убедиться. И увидела. Оно было там. Близко. Слишком близко. Не между деревьями — в них. Вертикальная тень, совпадающая с формой стволов, но чуть темнее. Внутри что-то оборвалось. — Нет! Телефон выскользнул из рук и ударился о пол. Келли даже не посмотрела на него. Она отпрянула от окна и, захлёбываясь страхом, развернулась к панели. — Работай! — закричала она. Кулак ударил по металлу. Потом второй. Потом ещё. — Пожалуйста! — она уже не выбирала, куда бьёт, просто дубасила по приборной панели, по кнопкам, по стеклу, по всему подряд. — Включись! Хоть что нибудь! Он идет! Металл гремел, лампочки вспыхивали и тут же гасли, стрелки дёргались, будто в агонии. Кабинка отзывалась скрипом, дрожала, как живая. Келли била и била, рыдая, задыхаясь, чувствуя, как страх накрывает с головой, как разум трещит по швам. За окном тень сдвинулась. Совсем немного. Но этого было достаточно. Панель молчала. Лес — тоже. А оно — ждало. Кнопки разлетелись с сухим треском. Одна ударилась о стену, другая звякнула и исчезла где-то под панелью. Келли этого почти не заметила. Она уже рвала провода — дёргала их обеими руками, всхлипывая, визжа от страха и отчаяния, будто могла выдрать из металла чудо. — Пожалуйста… пожалуйста… — бормотала она, срываясь на крик. Что-то внутри панели щёлкнуло, протяжно зажужжало и затихло. Лампочка вспыхнула — и лопнула с тихим пф. Сил не осталось. Келли рухнула на колени, ударившись ими о пол, и вцепилась в телефон, как в последнее доказательство, что мир ещё существует. Руки дрожали так сильно, что она едва удерживала его. Экран загорелся. И на нём — две палочки связи. На секунду Келли просто смотрела, не моргая. Потом из её груди вырвался смех — резкий, неестественный, почти истерический. — Есть… — выдохнула она. — Есть! Я поймала! Смех перешёл в всхлип. Она ткнула пальцем в экран, открывая контакты, судорожно нашла номер. — Нора… Нора, возьми трубку, — бормотала она, быстро нажимая. Экран зарябил. Полосы поползли по стеклу, искажая изображение. Сенсор перестал откликаться. Цифры смазались, будто утекали под поверхность. — Нет… — голос у неё сорвался. — Нет-нет-нет, стой! Сука, нет! Она нажимала снова. И снова. Сильнее. Пальцы скользили по стеклу, не оставляя отклика. — Пожалуйста… — Келли всхлипнула и вдруг разрыдалась в голос, громко, некрасиво, с подвыванием. — Пожалуйста, я же почти… я же… Слёзы капали на экран. И тогда она заметила. Не прямо. Боковым зрением. В шаге от неё. Чужие ноги. Слишком длинные. Слишком прямые. Обутые в чёрное.

***

Они стояли у кромки леса слишком долго. Нора уже сбилась со счёта, сколько раз прошла туда-обратно — от дерева к дереву. Трава под ногами была примята, будто она вытаптывала круг, как зверь в клетке. Рация в её руках молчала. — Она не отвечает, — выдохнула Нора в сотый раз, голос дрожал. — Салли, это ненормально. Совсем ненормально. Салли стояла неподвижно. Спина прямая, руки сцеплены так крепко, что побелели костяшки. Она смотрела в лес, будто тот мог что-то вернуть, если смотреть достаточно долго. — Я знаю, — сказала она тихо. — Но полиция ничего не сделает. — Мы обязаны! — Нора почти сорвалась на крик. — Мы не можем просто стоять! Келли там одна! — И что они скажут? — в голосе было что-то тяжёлое, взрослое, убийственно спокойное. — Скажут, что она сбежала. Что «взрослая девочка». Что нет тела — нет дела. Так же, как с Чарли. Нора замерла. Лицо её исказилось. — Тогда я пойду, — резко сказала она и шагнула к лесу. — Если никто не хочет — я пойду. — Ты никуда не пойдёшь, — Салли схватила девушку за руку. — Отпусти! — Нора дёрнулась. Они сцепились — неловко, зло. Нора толкнула Салли в плечо, та в ответ вцепилась в куртку. Это была не драка, а отчаянная, бессмысленная возня двух напуганных людей, которым некуда девать страх. — Пусти меня! — Нет! — Ты не имеешь права! И тут… Гудок. Резкий, протяжный, чужой. Обе вздрогнули и обернулись. К обочине подъехала машина. Тормоза скрипнули. Дверца распахнулась так резко, будто её пнули изнутри. Из машины вышла женщина. Нора замерла. Это было как посмотреть в искажённое зеркало: те же черты лица, та же форма глаз, тот же разрез губ — только старше, жёстче, с застывшей злостью вместо растерянности. Волосы собраны слишком аккуратно. Пальцы сжаты в кулаки. — Какого хрена, — холодно сказала женщина, глядя прямо на Салли. — ты разговариваешь с моей дочерью? — Мама… — выдохнула Нора. Женщина даже не посмотрела на неё. — Ты в своём уме? — голос повысился. — Ты зачем притащила её к лесу? К лесу, где пропадают люди? — Она пришла сама, — Салли шагнула вперед, отцепившись от Норы. — Не ври, — зло процедила женщина. — Ты тут замешана? Может, это ты их убиваешь? Напилась и своего сына прирезала, а теперь других тащишь? — Мама, замолчи! Нора ахнула. Салли ей не нравилась, но Нора не сомневалась, что Салли не виновна. Было поздно. Лицо Салли изменилось. Вся сдержанность, весь холод — слетели разом. — Закрой рот! — Или что? — бросила женщина. — Ударишь меня? Салли не ответила. Она просто шагнула вперёд и ударила. Кулак врезался в лицо женщины с глухим, влажным звуком. Та отшатнулась, не удержалась и упала на колени. Нора закричала. — Салли, нет! Но Салли уже была над ней, трясясь от ярости, от боли, от всего, что копилось слишком долго. — Не смей, — шипела она, — говорить о моём сыне. Не смей. Ты не знаешь, что такое — ждать и не дождаться. Они не успели разобраться по-женски. Салли уже замахнулась снова — не думая, не видя ничего, кроме искажённого, злого лица напротив, когда между ними врезалась чья-то фигура. — Хватит! — рявкнул мужской голос. Отец Норы вышел из машины быстро, резко, как будто всё это время ждал момента. Он схватил Салли за плечо и дёрнул назад, одновременно отталкивая жену в другую сторону. Салли споткнулась, но устояла. Дыхание рвалось из груди, руки дрожали. — Ты с ума сошла! — заорала мать Норы, вырываясь. — Психичка! Я на тебя заявлю в полицию! — Мама, подожди! — Нора рванулась вперёд. — Ты не понимаешь, Келли в лесу! Она пошла туда и не отвечает, совсем! Мы ждали, у неё рация молчит… — Что? — мать резко развернулась. Это слово повисло в воздухе. Она посмотрела на Нору, потом медленно — на Салли. В этом взгляде было всё сразу: злость, страх и что-то ещё, более мерзкое — осуждение. — В лесу? — тихо переспросила она. — Келли? Салли открыла рот, но женщина опередила её. — А ты? — с ядом спросила она. — Ты взрослая женщина. Мать. Почему ты туда не полезла? Почему не ты, а чужой ребёнок? — Потому что если бы я пошла, — хрипло сказала она, — здесь бы некому было ждать. — Удобно… А ты! — женщина резко схватила Нору за ворот куртки. — Домой! — Нет! — Нора вцепилась в её руку. — Мам, пожалуйста! Она может быть жива! Мы должны… — Я сказала — домой! Нора сопротивлялась, царапалась, почти кричала, но мать была сильнее. Она буквально запихнула её на заднее сиденье, хлопнула дверью так, что стекло задрожало. Отец Норы молча сел за руль. Он не посмотрел ни на Салли, ни на лес. Машина тронулась. Нора билась в окно, что-то кричала, но слова тонули в шуме мотора. Через несколько секунд автомобиль исчез за поворотом, оставив после себя только пыль и тишину. Салли осталась одна. Она стояла у кромки леса, с опущенными руками, и смотрела туда, где между деревьев сгущалась тень. Где сейчас была Келли. Что же там?

***

Кабинет был почти пустым, освещён лишь слабым оранжевым светом настольной лампы. За окном ночь сгущалась в плотную тьму, только редкие фонари на парковке создавали тусклые пятна на асфальте. Питер Дороти сидел в кресле, спиной согнутый, локти опирались на стол. В руке — сигарета, тлеющая и издающая лёгкий шипящий звук, а изо рта поднимался слабый, мутный дым. На столе рядом стояла чашка кофе, давно остывшая, с коркой темного осадка на дне. Он не замечал этого. Мысли Питера не были о делах. Не о вызовах, не о бумагах, не о преступлениях. Они крутились вокруг дома, вокруг семьи. Жена, тихая, спокойная, которая всё ещё верила в его надежность. Дочка, маленькая, с пухлыми щёчками, с глазами, полными доверия, которые он больше всего на свете хотел защитить. Он поглядел на телефон, лежащий у него на столе. Экран светился слабо. Сообщение Кейт отправлено. Минута слабости — и он сделал это. Зачем? Сигарета дрожала в пальцах. Питер почувствовал, как сердце сжалось, как глухо колотится где-то в груди. Он слишком хорошо понимал Салли. Понимал боль, которую она скрывала за железной маской. Понимал страх, который превращался в отчаяние. Понимал её решимость идти до конца, несмотря на риск. И он сломался на минуту. Он сжал сигарету сильнее, почувствовал, как дым прожигает ноздри, и внезапно испугался сам себя. — Я не могу… — выдохнул он. — Я не могу позволить себе это… Питер откинулся в кресле, закинул ноги на стол. В комнате пахло кофе и тлеющим табаком. Он закрыл глаза на секунду и представил жену и дочку. Они спят, спокойны, ничего не подозревают. И эта мысль была одновременно облегчением и пыткой: он сделал шаг, который мог разрушить всё. Он снова посмотрел на телефон. Сообщение отправлено. Ответа нет. Он не знал, будет ли. Может удалить… Стук в окно заставил Питера дернуться, как будто ток прошёл через спину. Сердце рванулось вверх, руки внезапно похолодели. Он резко затушил сигарету, оставив тлеющий конец на пепельнице, и, с лёгким свистом в ушах, подошёл к окну. Сквозь тьму ночи он увидел фигуру. Кейт. Питер не знал, чего ждать. Не знал, пришла ли она с угрозой, с приказом или просто так… из чувства долга. Кейт ему нравилась. Как человек. Настоящий человек. Сильный. Своеобразный. Но… она ведь могла быть беспощадна, когда нужно. И в тот момент Питер понял: он не контролирует ситуацию. Не на сто процентов. Он медленно кивнул в сторону двери. Кейт сделала шаг в сторону, исчезнув с поля зрения так же быстро, как появилась. Питер остался один у окна. Сердце стучало, лёгкие жадно всасывали воздух, а пальцы бессильно сжимали раму. Он сделал глубокий вдох, ещё один, потом медленно подошёл к двери кабинета. Каждое движение давалось тяжело. Он боялся глотнуть слюну, боялся моргнуть. Каждый звук казался слишком громким. И всё же, несмотря на страх, он шёл вперёд. Надеясь, что где-то там, в этом ночном мире, есть хоть капля справедливости. Хоть что-то, что не подвело его. Он положил руку на дверную ручку, вдохнул ещё раз, и открыл дверь. Дверь тихо скрипнула, и Питер замер, ощущая, как холодный страх расползался по позвоночнику. Он ожидал Кейт, и первые секунды фигура в белом и с черными волосами казалась именно ей. Но это не была Кейт. Когда Джефф шагнул внутрь, резкий звук закрывающейся двери эхом ударил по кабинету, словно дверь сама заперла его вместе с тревогой. Питер отшатнулся на несколько шагов назад, сердце забилось быстрее, а руки бессильно сжались в кулаки. Он начал нервничать: дыхание стало прерывистым, губы слегка дрожали, а взгляд метался между Джеффом и стенами кабинета. — Д-Джефф… — голос предательски дрогнул. — Ч-что… ты здесь… Джефф не спешил отвечать, просто стоял, неподвижный, словно тень, и Питер ощутил всю тяжесть присутствия человека, который мог быть одновременно угрозой и загадкой. Каждая секунда растягивалась, воздух становился плотным, а нервное напряжение сдавливало грудь так, что Питер боялся сделать лишний вдох. Питер сжал руки в кулаки, чувствуя, как сердце глухо бьётся в груди. Он пытался понять, зачем Джефф пришёл, и одновременно пытался выловить хоть какую-то лазейку, хоть шанс избежать того, что обычно следовало за визитом. Он знал: Джефф никогда не приходит просто так. Каждый раз, когда кто-то из коллег брыкался, не исполнял указания Тонкого Человека, приходил Джефф. И после этого… Питер старался не вспоминать. Люди, которых он знал. Те, кто исчезал и это было лучшим, что с ними могло стать, потому что найденные люди… Ох… Этот тёмный шлейф прошлого давил на него тяжелее, чем ночь за окнами кабинета. Он ожидал, что сейчас Джефф просто молча закончит с ним — тихо, без лишних слов. Но Джефф стоял спокойно, будто дожидаясь чего-то другого. Его глаза, холодные, как лёд, чуть сузились, и голос прозвучал мягко, почти насмешливо: — Может, твоя сентиментальность подождёт хотя бы до следующего года? С чего так прорвало? Питер ощутил, как в груди всё сжалось. Он понимал, что сейчас придётся говорить правду. Лгать — не получится. Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться. — Ко мне заходила Салли Лейкем. Она искала сына… — начал Питер и Джефф правда чуть не зарезал Питера нахуй. Лейкем… Сука, Чарли, ты можешь не напоминать о себе хотя бы пять минут! — Я… я устал, — сказал он, слова вырывались тяжело, срываясь, — мне тяжело всё это скрывать. Я погорячился, когда отправлял сообщение Кейт. Я не буду ничего присылать СМИ. Я просто хочу… уехать. Уйти и забыть всё это, как страшный сон. Тишина висела между ними. Питер не моргал, стараясь удержать дыхание ровным. Он чувствовал, что каждое слово могло стать последним, что каждое движение — решающим. И хотя внутри его всё горело от страха, он сказал правду, потому что в этот момент другое просто не имело смысла. Джефф снова посмотрел на Питера, и на этот раз в его голосе проскользнула необычная мягкость. — А как дочка? — спросил он просто, без осуждения, без подтекста. — Всё нормально дома? Питер слегка напрягся, почувствовав, как в груди сжалось от неожиданной заботы. Он не ожидал, что Джефф проявит интерес к личному, к семье, особенно сейчас, в этой ситуации. — Да… да, нормально, — выдохнул он, стараясь сохранить ровный тон. — Растёт… всё как обычно. — Хорошо, — Джефф кивнул. Питер почувствовал странное облегчение. Слова Джеффа были простыми, но в них была сила — напоминание, что несмотря на всё, что происходит, жизнь продолжается. И где-то там, дома, кто-то ждёт его, кто-то сейчас в безопасности. Джефф не ответил сразу. Он просто посмотрел на Питера, потом снова отвёл взгляд к окну, где ночь была тёмной и бескрайней. В этом молчании тоже была какая-то форма понимания. Джефф приподнял бровь, как будто раздумывая, и тихо спросил: — А есть кто-то в участке, кто тебе реально сильно не нравится? Питер замер. В глазах вспыхнула лёгкая недоумённость — зачем Джеффу вообще знать такое? Питер вздохнул, собрал мысли и сказал честно: — Есть. Один человек… Тревор Нортс. Иногда его методы… они просто… раздражают. — Он сейчас на службе? — У себя в кабинете. — Номер? Питер не знал, имеет ли он право говорить, но… — Номер кабинета — пятый. Джефф медленно вынул из кармана три аккуратно сложенных билета. Он положил их на стол перед Питером, не спеша, будто показывая каждый уголок бумаги. — Три, — сказал он ровно. — Один для тебя. Вылет сегодня, через несколько часов. Остальные два — для твоей жены и дочери. Через неделю. Город проживания твоей матери, штат Вашингтон. Питер почувствовал, как сердце сжалось. Он вскинул взгляд: — Подожди… вы… вы знаете, где живёт моя мать? — Я знаю, — поправил Джефф. Тишина повисла в кабинете, плотная и тяжёлая. Питер почувствовал, как все мышцы напряглись одновременно. Его руки дрожали, дыхание рвалось. Он понимал, что выбора нет. Он протянул руку и взял билеты. Каждое движение давалось с трудом, но он знал: либо он соглашается, либо иначе всё закончится плохо. Джефф лишь кивнул, холодно, спокойно, без эмоций. Питер сжал билеты в руках, всё ещё не веря своим глазам. Сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди. Он едва мог дышать. Но на этом удивительном фоне он чувствовал неопределённую благодарность, ледяную, но настоящую — за то, что Джефф сделал этот шаг, настолько неожиданный и щедрый. — Я… не знаю, что сказать, — выдохнул он, голос почти дрожал. — Спасибо… Джефф слегка кивнул, его лицо оставалось холодным, но в голосе прозвучала ровная, чёткая строгость. — Не возвращайся, Питер, — он сделал паузу. — И да… теперь ты будешь мне должен. Питер кивнул, понимая, что это не угроза, а факт. И он согласен. — Понял… — сказал он. — Любым образом. Джефф скользнул взглядом по кабинету, потом снова посмотрел на Питера. — Если я вдруг потребую помощи — ты дашь её. Без вопросов, без исключений. Питер вдохнул глубоко, сжимая кулак с билетами. Он подумал о жене и дочке, о том, ради чего живёт, и кивнул. — Да, — сказал он твёрдо. — Клянусь своей дочкой. Тишина повисла над кабинетом, но она была уже другой. Не напряжённой, не угрозой. Она была разговором о доверии, о долге, о том, что иногда даже самые жёсткие люди способны на действие, которое невозможно объяснить словами. Питер взглянул на Джеффа — и впервые за долгое время понял, что этот разговор не просто приказ или ультиматум. Это был знак. И теперь он знал: он готов держать слово. Джефф вышел на улицу и тень ночи почти полностью его поглотила. В рюкзаке тяжело лежала канистра с бензином, каждый шаг отдавался глухим ударом в спину. Карман холодила зажигалка — маленький кусок металла, единственный инструмент, который мог превратить все планы в реальность. Твою мать… Как жаль, что это единственный способ что-то сделать, чтобы тело не опознали… Джефф замер, ощущая, как холодное напряжение стягивает грудь. Каждое движение было как борьба с самим собой. Главное — не дать страху овладеть. Джефф боялся огня. И всё же он медленно открыл рюкзак, ощущая тяжесть бензина, тяжесть выбора, тяжесть того, что должен сделать. Потом горькая ухмылка скользнула по его лицу. — Наверное, Худи был прав. На мой счет… Он шагнул вперед, ища глазами пятый кабинет, каждый раз ощущая, как сердце подскакивает от ужаса и адреналина одновременно. Сейчас он идет против своего страха и против приказа Слендера. Так чем Худи хуже? Ночь, лес, холодный воздух и запах бензина — всё смешалось в единый поток, в котором страх, отчаяние и странное чувство справедливости переплелись так, что Джефф понял: сейчас он делает своё. Даже если это против правил, даже если это чертовски опасно. Худи… С другой стороны… Пускай этот ебанат не жалуется!