В пламени заката

      Подходя к гавани, Тиммел миновал один за другим два больших храма, посвященных Ренизи. Впрочем, может, и не ей. Тиммел нередко путался в дарийских божествах. Так уж вышло, что теология никогда не входила в сферу его интересов.       Но зато он прекрасно помнил, что храмы всегда строились непосредственно вблизи причала, чтобы благополучно возвратившиеся домой моряки могли немедля вознести благодарность за заступничество милосердной Ренизи или покровителю мореплавателей, богу морских глубин Таусу, похожему на тритона с человеческим лицом и ушами в виде больших морских раковин. А это, в свою очередь означало, что Тиммел был на правильном пути.       Всеобщее беспокойство, захватившее Эйнас, было заметно и здесь. Народу собралось столько, что они не помещались внутри. Огромные двери стояли нараспашку, чтобы люди, находившиеся снаружи, могли хоть так принять участие в церемонии.       Проходящий мимо Тиммел мысленно одобрил этот приступ религиозности, потому что молящиеся хотя и стояли кучей на его пути, но казались слишком поглощенными происходящим внутри, чтобы обратить на него внимание.       Он миновал молящихся, бодрой поступью обогнул пузатый храм, обложенный по фасаду мозаикой из голубой плитки, поблескивающей на солнце и, очевидно, символизирующей морские волны. Аккуратно обошел молчаливую компанию нищих, расположившуюся в тени большого трехэтажного дома. А потом, нырнув в очередную темную и до смешного узкую улочку, увидел мелькнувший в просвете между домами кусочек залитой ярким солнцем гавани, ощетинившейся мачтами загнанных внутрь кораблей.       Теперь, когда он наконец-то достиг своей цели, Тиммел неожиданно замедлил шаг, а после и совсем остановился, не решаясь выйти на свет. Гавань хорошо просматривалась со всех сторон. Слишком хорошо. Если начать без всякой цели наматывать здесь круги, можно легко привлечь к себе нежелательное внимание.       В конце концов он решил, что позволит себе всего один раз обойти всю гавань по периметру неторопливым шагом городского бездельника. Один-единственный, за время которого нужно изучить эту фортификацию, заметить все сильные и слабые места обороны, а лучше всего — найти в ней уязвимое звено, если оно, конечно, вообще существует. Тиммел поправил на себе плащ и шагнул вперед.       Закрытая со стороны моря воротами, прямоугольная гавань была сейчас заполнена до отказа. Похоже, плавательные средства всего города и окрестностей нашли здесь укрытие. Из-за сгрудившихся в гавани рыбачьих лодок и кораблей побольше почти не было видно воды.        Узкий канал, ведущий в море, перекрывали со стороны гавани огромные деревянные ворота, которые обычно стояли нараспашку, но с начала осады оставались заперты. В надвратной башне дежурили охраняющие их стражники. Впрочем, большинство из них в такой солнечный погожий денек предпочли нести службу снаружи. Расположившись у подножия башни, они лениво болтали друг с другом, перебрасывались шуточками и не выглядели такими уж бдительными.       Но их не стоило недооценивать. Стражников было не меньше десятка — крепких, рослых мужчин, и, как подметил Тиммел, у каждого в пределах досягаемости имелся мушкет или тяжелая сабля. Можно было не сомневаться, что при малейшем признаке опасности они схватятся за оружие.       Тиммел, как и задумано, обходил гавань не спеша, с видом беспечного зеваки скользил взглядом по мерно покачивающимся лодкам и кораблям, не демонстрируя никакого специального интереса к воротам.       Солнце стояло высоко, деревянный настил легонько поскрипывал под ногами, яркий свет слепил глаза, волны, пойманные и запертые в гавани вместе с лодками, лениво облизывали деревянные столбы настила. Сильно пахло водорослями и рыбой, наверное, от снастей, беспорядочно разложенных тут и там на просушку и частично собранных в аккуратные тюки, которые Тиммелу приходилось огибать по дороге.       В одном месте три женщины прямо с настила полоскали белье, а подальше от них и друг от друга расположились удильщики, ценившие тишину и уединение. Они сидели совершенно неподвижно и, кажется, мирно дремали. По крайней мере, за все время обхода Тиммелу ни разу не пришлось наблюдать характерную пантомиму, которую разыгрывает удильщик, поймавший пускай и самую маленькую рыбку.       Все это в конце концов навело Тиммела, которому еще никогда в жизни не доводилось собственноручно удить рыбу, на мысль испробовать силы на этом поприще.       Для удочки в первую очередь необходимо удилище. Возле любой речки такого добра навалом, но раздобыть в каменном Эйнасе подходящий прут или палку оказалось нелегко. Пришлось покружить по окрестностям и покуситься на плетень вокруг какого-то сарая, из которого Тиммел украдкой выдернул свое импровизированное удилище.       На один конец он примотал грубую нитку, вытащенную из плаща, грузилом послужил свинцовый шарик пули, а поплавком — подобранное возле гавани перо чайки.       Экипированный таким образом, Тиммел вернулся в гавань, занял место на нагретых досках настила и слился с пейзажем. Еще один удильщик, мало чем отличающийся от других. Многие из них, несмотря на яркое солнце, кутались в плащи, похожие на тот, что был у Тиммела.       Тиммел уселся поудобнее и не без гордости окинул взглядом результат своих трудов. Конечно, его удочке все еще не хватало одной важной детали. Многие даже сказали бы, что именно эта деталь — рыболовный крючок — и делает удочку удочкой.       Но вот с точки зрения самого Тиммела его удочка ничуть была не хуже чем у других. Поплавок колыхался на поверхности воды, грузило тянуло кончик веревки ко дну. А что не клевало, так и у соседей дела обстояли не лучше.       Зато удочка давала своему обладателю предлог сколько угодно сидеть и, не привлекая к себе ничьих подозрений, разглядывать Морские Ворота. Время от времени ему даже удавалось с занятой им позиции уловить обрывки разговоров стражников.       Большинство из них, если не все, и были владельцами бесчисленных лодок и кораблей, что уже который день томились в гавани.       Рыбаки хвалили погоду, рассуждали, как долго продлится такая непривычная для осени теплынь, обсуждали городские дела, цены на продукты, а главное, они снова и снова выражали надежду, что итарки после пары-другой неудачных штурмов, таких, как нынешней ночью, выдохнутся, оставят попытки взять город, и тогда, наконец, можно будет вернуться к привычному промыслу.       А пока каждому, как и обещал Тарес — а его слово крепче камня, любой подтвердит — платили по три полновесные серебряные монеты в день, за охрану Морских Ворот. Рыбаки поделили между собой вахты и сменяли друг друга несколько раз в день.       Солнце пригревало всё сильнее. Женщины закончили стирку и разошлись. У стражников наступило время обеда. Дети притащили им заботливо обернутые тряпочками котелки, и они, не торопясь, приступили к трапезе. Тиммел тоже вытащил из-за пазухи прихваченное из дома Невета яблоко и впился в него зубами. Так себе обед, но лучше, чем совсем ничего.       А другие удильщики все так же сидели, застыв на своих местах, лодки мерно колыхались в паре шагов от Тиммела. Сети, разложенные на деревянном настиле, воняли рыбой, лодки — смолой.       Никто из обитателей Эйнаса не обращал на Тиммела внимания. Только одна из чаек подлетела к нему, приземлилась совсем рядом, скосила глаз на его бесполезную удочку и что-то пренебрежительно выкрикнула.       Тиммел ответил ей жизнерадостной улыбкой. Он не наелся, зато понял, каким образом откроет Морские ворота, и пришел в благодушное настроение. Теперь оставалось только дождаться вечера и начать действовать.       Чайка, похоже, окончательно осознала, что подачки в виде рыбки от него не дождется, развернулась хвостом к Тиммелу и нахохлилась, втянув голову в перья и потеряв к рыбаку-неудачнику всякий интерес.       Постепенно лодки на воде начали расплываться в глазах и приобретать странные формы. Убаюканный мерным плеском крошечных волн, солнечным теплом и вынужденным бездельем, к тому же не спавший всю ночь, Тиммел подтянул колени, уронил на них голову и задремал, не выпуская из рук удилище.       Никто не побеспокоил его сон. Рыбаки, караулившие ворота, искренне презирали жалких любителей с их удочками и не удостаивали ни одного из них лишнего взгляда. А сами удильщики ревностно следили за тем, чтобы держаться подальше друг от друга.       Правда, ближе к вечеру один из высланных Таресом патрулей достиг гавани. Четверо патрульных, ответственные и опытные стражники, внимательно оглядели причал. За этот день им удалось спугнуть несколько карманников, предотвратить дерзкое ограбление ювелирной лавки и обратить в бегство пару закутанных в плащи типов, которые издали почувствовали в них угрозу и пустились наутек. Само появление патруля в пределах видимости внушало тревогу потенциальным злоумышленникам. Но пока ни один из встреченных ими подозрительных чужаков не оказался итаркским шпионом, которого они искали.       Патрульные, обходя гавань, прошли довольно близко к Тиммелу, но ни один из них не задержался взглядом на одиноком рыбаке, мирно клюющем носом над своей самодельной удочкой.       А он попросту проспал их появление.       Тиммел проснулся рывком, когда уже начинало темнеть, зевнул несколько раз, потянулся, хотел плеснуть себе в лицо водой из гавани, но, внимательно посмотрев на нее, передумал, аккуратно смотал свою фальшивую удочку и отправился прямиком на рыбный рынок.       Ему повезло, торговец фритированной рыбой был тут как тут, всё ещё сидел на прежнем месте. Тиммел, как будто не замечая его скверного настроения, весело поздоровался и без долгих предисловий осведомился, не продаст ли торговец ему масла. Нужно никак не меньше ведра. Но зато сгодится и старое, использованное.       Торговец неторопливо отставил почти пустую бутылку в сторону и широко распахнул глаза, чтобы получше рассмотреть покупателя, проявляющего интерес к старому маслу.       Неизвестно, что он успел увидеть, но когда он заговорил, его голос прозвучал на удивление трезво.       — Семь серебрушек, и оно твое.       — Ты просишь семь серебряных монет за ведро старого масла? — спокойно уточнил Тиммел.       — Да что бы ты понимал! — подпрыгнул было его собеседник, но слегка пошатнулся и для надежности вновь уселся на прежнее место. — Каждый знает, что моя рыбка лучшая в городе. А в чем секрет? Да в том, что я масло с прошлого года не менял. Это очень ценное масло, другого такого во всем городе не сыщешь. Оно придает рыбе особый вкус, такой что ее у меня прямо с руками отрывают.       — Так рыбы же никакой нет, — напомнил Тиммел.       — Да ведь я поэтому и отдаю за семь серебрушек, — всплеснул руками удивленный его непонятливостью торговец. — Была б свежая рыбка, я б тебе мое маслице и за семь золотых не продал!       Тиммел невольно вспомнил замечание Ленеда о золоте.       — Так и быть, семь серебрушек, вместе с ведром.       Наверное, в первый и последний раз за всю торговую историю города ведро прогорклого масла было приобретено за семь полновесных серебряных монет.       В сумерках он вновь вернулся в гавань. В одной руке у него была удочка, в другой — ведро. Масло немного загустело и лениво колыхалось при ходьбе. Тиммел уверенно прошел по деревянному настилу и, не глядя по сторонам, занял свое старое, уже ставшее привычным, место, как бы говоря всем своим видом: «А что такого? Днём рыбалка не задалась, но во время вечернего лова может же повезти? Вот и ведёрко приготовлено, чтобы складывать улов, буде таковой случится».       Солнце погрузилось в красные облака, которые постепенно сделались ярко-оранжевыми, потом вдруг неожиданно просияли нежным сиреневым. Но и этот изысканный оттенок продержался совсем недолго, поблек, увял и окончательно потемнел.       Стоило сгуститься темноте, и тут же, казалось, сам воздух наполнился тревожным ожиданием. Охранники на воротах переговаривались тише и напряженнее. В оконце привратной башни зажегся тусклый мерцающий огонек. Наверное, сейчас во всем городе люди, участники обороны и простые горожане и крестьяне, все испытывали похожие ощущения в ожидании нового, почти неминуемого штурма. Ночная тишина казалась неестественной и потому зловещей. Многие думали про себя, что если нападение все равно неотвратимо, то поскорее бы оно уже начиналось.       Поднялся ветер, пока небольшой. По почерневшему небу тут и там проплывали прозрачные тени облаков, но свет первой звезды, одинокой точки на темном небе, без труда пронизывал их. До второй оставалось совсем немного времени. Для Тиммела это стало сигналом действовать.       Невидимый в темноте, он склонился над ближайшей лодкой — большой, добротной, тщательно просмоленной, с высокими бортами и удобными скамьями. Наклонил свое ведро и через край щедро плеснул на дно лодки масла. Потом повторил эту процедуру с ее соседкой.       Распределив масло по ближайшим к причалу лодкам и покончив таким образом с их предварительной обработкой, чиркнул кремнем о кресало, тщательно прикрывая ладонью маленькую искорку от чужих глаз, потом выпустил ее на свернутый из обрывка его плаща и заранее пропитанный маслом фитиль, все так же храня его от ветра и нежелательных взглядов, а через пару мгновений уронил лениво тлеющий фитиль на дно лодки. Первое время, пока огонь не разогрел масло до нужной температуры, не происходило вообще ничего, зато потом эффект превзошел все ожидания.       Из лодки внезапно взметнулась целая волна желтого пламени. Пламя это с чудовищной быстротой перескочило на соседнюю лодку, а с неё на ещё одну.       В первые мгновения рыбаки на воротах, похоже, просто потеряли дар речи. Корабли и лодки, их гордость и краса, основа благосостояния, сгорали прямо на глазах. Первые три-четыре суденышка были уже целиком охвачены огнем, который, благодаря ветру, быстро перекидывался на соседние, стоящие с ними к борту борт. Скученность способствовала особенно быстрому распространению пожара. Лодки стонали и скрипели. Отблески пламени отражались в черной воде, над гаванью сгущался чад. Почему-то сильно воняло горелой рыбой.       И тут рыбаки наконец отмерли. Первоначальную мертвую тишину сменил нестройный не то вопль, не то стон, и они, не помня себя, бросились спасать свое имущество.       Так велик оказался шок при виде внезапного пожара, что никто из них не вспомнил о Морских воротах. Да и кто мог бы осудить несчастных рыбаков? Они просто не могли сейчас думать о чем-то ином, кроме как о своих пылающих судах.