the stars went out

Прозрачные стены режут, режут нутро, тупыми ударами заставляют искусственное сердце биться в неистовости. Пускают ненастоящую кровь по ложным венам и насыщают кислородом внутренности, которых никогда, в общем-то, и не существовало. От каждого несчастного лица по дороге - взрыв звезды в голове, от каждого постера с фальшивой красотой и неуместной яркостью - ещё немного дров в никогда не остывающий огонь. Тускло-алым обжигает помада лицо, и никакой ветер не может добавить ей ещё большей маслянистости, ведь вместе с нею Дипломатор - был. Существовал, жил, дышал и боролся. Очередная битва через сто метров и один поворот, где первые минуты всегда знаменуются слишком большим риском. Во избежание мер от властей они никогда не обговаривали место и время заранее; с этим справлялись активисты, выкладывающие все в соцсети, а правильно подобранные часы позволяли людям любого возраста присоединиться к пламенному разговору как можно быстрее, работала бы только система оповещения в телефонах. Но сначала их всегда - ноль. Может, повезет и сегодня. Дипломатор в удачу не верил. Но верил в людей. Раз, два, прыжок - постамент мигом становится своей, личной, импровизированной сценой, и стоит капюшону плаща слететь с головы, как все мигом преображается. Из черных оттенков возникают красные всполохи, взлетают с глаз на мокрый асфальт поддерживающие мысли, и он видит их, видит в каждом, видит - и позволяет им выйти наружу, выйти вместе с его твердым, громким голосом, он вытаскивает буквы и звуки на свет от привычных туч. У Дипломатора сердце не замолкает ни на минуту, огонь не гаснет ни на миг; зажечь бы только его у остальных заново, одним, быстрым ударом слов, рывком, что зажигает фитили свечей и бомб. Прошлый век? Про революцию так же говорили. Текст давно на подкорке сознания. В них предложения меняются каждый раз, смысл только тот же; они давно поняли, что нет смысла талдычить одно и то же, можно лишь преподнести по другому, для каждого типа людей индивидуально сложить в разные обертки. Искусством слова Дипломатор, конечно, обладал, но возиться каждый раз, не достигая цели? Бесит до крайности, вздымает рычащих собак, что считают насилие крайним, но выходом, а потому приходится полагаться на того, кто языком мастерит ещё больше, чем он сам, облекает в витиеватость то, что уличный герой отчеканил бы простотой с твердостью. Чужие текста всегда звучат песнями, а песни, как известно, достигают сердец куда сильнее, куда лучше, чем самые яркие, кровавые истины. Не тот эффект, не совсем тот результат, и неидеальность тоже раздражает, но работает ведь. Отвратительно, но все же работает. А ещё это чёртово влияние Антона, которому то ли жаль невольного соучастника (потому что в другом случае тот же Дипломатор бы не отпустил спалившего их парня), то ли действительно обретшего кого-то близкого в лице тихого мастера слова. Звёзднев на труд помощника всегда восторгался быстрыми взглядами и скупыми, почти скользящими "спасибо" в обсуждении. Дипломатор не может не смеяться; коли имеешь мечту с человеком, почему так скрываешься, не позволяешь себе достигнуть цели? В чем тогда смысл вообще с ним оставаться? Антон никогда на это ответа не имел, и альтер-эго вновь считал его слабым, обычным человеком, что ни смог бы ни систему изменить, ни пойти против собственного отца. Вот почему появился он. Вот почему в ответ на многолетнюю слепоту в несправедливости Дипломатор сейчас обводит горящим взглядом собравшихся, все больше прибывающих людей, и торжественно вонзает в воздух пропитанные войной слова. Вся площадь - его сцена, а он главный артист, что должен воззвать к народу и повести за собой на бой. Разбудить всеобщую, слабую ярость, придать ей сил, направить четко в змеиное гнездо, где они бы порвали все в клочья; он, именно он должен хирургически разрезать души обывателей и осколки бросить на головы тех, кто погрузил страну в страдания. Это сложно, это тоже труд, это тоже требует подготовки, и это имеет такие риски, какие имеет разве что убийца, уводящий жертву прямо перед глазами полиции. Люди это ценят. Люди его любят, и единственное, что он так и не смог понять - почему же они молчат. Молчат без него, вожака, и почему их глаза тускнеют обратно, стоит только исчезнуть алой подкладкой за углом, почему, стоит занавесу закрыться, встают с кресел и уходят по домам. Однажды, когда Дипломатор ещё не исчез с глаз вместе со стёртой маской, их помощник сказал что-то вроде "слепой глухих ведёт". А на утро свалился с лихорадкой, и Антон просто не стал слушать ничего, касающегося смены хилого парня на кого-то посильнее и телом, и духом. "Неправильно". Хоть бы перед ним, знающим его, как самого себя, не пытался прикрыться моралью. Но все имеет свой конец. На горизонте виднеются дубинки и черные шлемы, отражающие страх толпы; Дипломатор следует недавнему совету их помощника и коротко опускает руку, позволяя людям разбежаться, разойтись по безопасным коробкам домов. Сам же стоит до конца, как капитан на тонущем корабле, почти с горечью отмечает, как дрова превратились в тлеющие угольки, но главу пеплом не посыпает, с обыденной ловкостью соскакивая и натягивая на бегу спасительную ткань плаща. Сегодня, как и в прошлый, и наверняка в следующий раз, его попытаются окружить, отрезать пути отступления; бессмысленно для того, кто этот район знает до последней скамейки. Перемахнуть, увернуться от тех, кто засел в засаде именно на этот маршрут, вступить в короткую схватку, где столкнуть ожидающих с догоняющими, и пока шавки властей пытаются избавиться от звона в ушах - вниз, под мосток, а там только в неприметную дверцу и выйти с другой стороны. Два шага - темный переулок, петляния меж бесконечных стен, встреча с взволнованными глазами и, наконец, выдох. Достиг цели, добежал. Теперь - отдых. Антон выныривает с поверхности сознания, как обычно, неожиданно для самого себя, будто просыпаясь от кошмара; мышцы лица расслабляются, тут же морщатся от пронзившей бок боли. Дипломатор не жалел людей так же, как не жалел их общего тела, и в том секундном столкновении даже уворачиваться от дубинки не стал, пользуясь торжеством противников. Олежа мгновенно отрывается от кожи, дрожащими губами тихо спрашивает о состоянии, на что удается только губы растянуть чуть сильнее и устало вернуть теплые ладони на щеки. Жест слишком личный, но ведь и Антон умеет лавировать в правилах, как Душнов в словах, оборачивает неправильность в непонятость; парень только вздыхает чуть резче и послушно оттирает быстрыми мазками алость с лица, предусмотрительно складывает смятые диски в карман. Их закулисье всегда пахнет помойкой и облегчением, общим, сорванным дыханием, спиртом со спрессованной в кружочки ваты. Закулисье, где Антон - больше не Дипломатор, а Олежа - не подпирающий стенку подозрительный парень в каком-то Богом забытым переулке. Закулисье, где они - это они. И можно позволить себе чуточку больше, чем предписано их ролями. Он вздыхает резко, почти испуганно, когда Звёзднев кладет ладонь у губ. Зависает взглядом где-то на кончике носа и едва ли не сглатывает, стоит большому пальцу скользнуть по искусанной коже. Антон ощущает бешеный ритм сердца, и даже понять не может - его ли, Олежи? Наконец, ловит зрачки четко в свои глаза, таким нервным, быстрым их движением, что сомнения заполоняют голову, вздымают старые догмы и запреты. Антон убирает руку. Сдавленно шепчет, что у него паста зубная где-то под носом осталась, хотя уверен на процентов девяносто - Душнов себя в зеркало перед выходом оглядывает до момента опоздания, лишь бы не пропустить какой огрешности. Тот кивает мелко, неловко берет новый, последний диск, но так и не стирает с лица фантомную пасту, не трогает даже кожи. Антон надеется - чтобы сохранить ощущения касания. Дипломатор неслышно смеётся - потому что наверняка их помощник просто все понял, не стал развивать глупую ситуацию. - Спасибо, - остаётся на дне переулка-закулисья, и расходятся в конце дороги они, как обычно, молча, поспешно и со скрытым разочарованием в глазах.