the stars went out

Окна все в легкой дымке, запотели красиво; Олежа едва останавливает ребяческое желание нарисовать на мутном стекле завитушки, где обязательно спрячется неловкое сердце. Ладони доверчиво льнут к теплой кружке, обхватывают непривычно мягко - мята ли то али наконец он поймал то редкое, душевное спокойствие? Дрожь не сотрясает руки, в кои-то веки оставленная за порогом, и чужое-родное дыхание сбоку не мутит кровь в истощенных венах. Он смотрит в отражение напитка – видит себя и все никак узнать не может. Непривычно видеть ничем не скрытый блеск глаз. - Нам стоит ввести это в традицию, - хрипит устало рядом голос; Олежу пробирает не столько от близости, сколько от этой интонации, искренностью наполненной. Похоже, они оба решили в этот вечер на время оставить все правила на завтра. – Где ты взял такие чудесные травы? - Оля отдала, ей мама что-то передает, а она не всем пользуется, - тихо смеется Душнов, вспоминая умоляющее лицо сестры «забери это хоть куда-то» и откидывается на стену, совсем близко от плеча Антона. Поднимает взгляд от случайно переплетенных колен – на улице ветер воет, танцует с дождем в красивом вальсе, наверняка безжалостно рвет на части случайных прохожих. Промозгло там, а у них тут тепло, как в апреле. Повезло уйти с митинга незадолго до неистовства погоды, добежать, почти глупо хихикая, до самой серой комнаты во всем 12-том общежитии. И ведь не вспомнить, когда тусклое место стало ощущаться общим домом, спасением от мира, не поймать в ленте памяти тот миг, когда Марина Степанна перестала спрашивать постоянного визитера, по какому поводу и с какой целью он вновь появляется в обшарпанном вестибюле. Просто дышится здесь уже давно намного легче, шумные соседи – кстати, изрядно сбавившие громкость после первого же здесь появления Антона, - ушли куда-то совсем на задний фон, и наличие вторых тапочек не спотыкает взгляд так, как еще совсем недавно. Все казалось настолько естественным, настолько правильным, что не осталось поводов удивляться. Олежа не может сказать, что жар в его груди успокоился, как не может сказать, что Антон умерил свои рвения в борьбе режимом, вовсе нет; чувства все так же вздымаются бурей от случайных касаний, и Дипломатор, как раньше, срывает связки в ледяной воздух. Просто этот октябрь.. отличался от других, установил какой-то баланс в их отношениях, наконец облек все в умиротворение без ненужных тревог. Теперь можно касаться излишне нежно, стирая маску с лица, не бояться, как сейчас, почти лечь на плечо, не ловить в каждом ответном вздохе обрывки невысказанных слов. Уверенности как нет, так и не было, но боле это не волнует. Он отстраненно думает, что затишье бывает только перед бурей, и этот октябрь – последний. Антон тихо допивает чай и просит еще немного. Высвобождать ноги не хочется но - надо. У них ведь будут еще такие моменты, правда? Будут ведь?..

***

Душнов всем сердцем ненавидит весеннее солнце. Бьющее по глазам с той же точностью, что и по сердцу, оно всегда лучами пронзало как-то насквозь, будто пулями, вылетало бликами на поверхность местами чистого снега, добавляло миру фальшивых, неуместных красок. И люди вокруг неестественно одушевлялись, следовали зову природы, мельтешили, скользили на краю зрения. Мешались. Во всей этой бесконечной круговерти безумия единственный островок покоя – Антон. В неизменном пальто мягкого оттенка, обжигающими сквозь ткань куртки ладонями, чуть шевелящимися на редком ветру темными локонами, стабильной, твердой улыбкой. Олежа спешит к нему излишне, едва ли не задыхается пропитанным свежестью воздухом, неловко скользит у самого плеча – и, конечно, оказывается пойман за локоть. - Такое ощущение, будто ты уже знаешь мою задумку и не можешь дождаться момента, – негромко смеется солнце, а студент ловит беспричинный слабый румянец на щеках Звездочкина. Глаза липнут к непривычно расслабленному лицу, и Душнова вдруг самого отпускает; напряжение тает, как сосульки на карнизе рядом. - Вовсе нет, - тушуется противяще, по обыкновению упирает взгляд вниз, и как-то даже пропускает момент, когда его берут под руку. – А куда мы идем? - Секрет, - лукавость высится до самых небес, где уже вовсю летают перелетные птицы. Олежа не может не встретиться глазами с ласковой улыбкой Антона. – Не бойся замерзнуть, тут недалеко. Он бы сказал, что ем никогда не холодно рядом с ним, но слова так и не подбираются, остаются мыслями в горле. Ноги то и дело проворачиваются, стремятся уронить владельца, и бережное придерживание справляется с самокопанием куда лучше, чем самые яростные крики себе «соберись». Особенно когда их все же уносит в жесткий сугроб, и совсем неясно, кто кому больше локтями по бокам надавал. В тихое, поблекшее в своей уютности помещение они вваливаются громкие, красные, абсолютно ребячески счастливые. Правда, Олежа тут же замирает; десятки неясных, тонких запахов обволакивают облаком, кружат и так плывущее после долгого смеха сознание, заставляют ладони невольно сильнее сжаться на чужом плече. Короткий взгляд вокруг на сотни мелких коробочек наводят на догадку, но Душнова она так смешит, что он не может не уточнить у Звездочкина. - Ты вытащил меня с последней пары у самого жестокого препода ради похода в чайный магазин? – в голос прорывается недавняя смешинка, озаряет внутренности светом. - Травы твоей сестры закончились еще в феврале, а твои смешивания нравятся мне куда больше заварных пакетиков, - буднично спокойно летит ответ, и парня отпускают на волю, позволяя пройтись меж манящих пастельными оттенками упаковок. Улыбчивая женщина за прилавком ласково следит за ними, Олежа чувствует ее взгляд, когда почти крадется по магазину. На цены деликатно старается не смотреть; знает, что Антон возразит и все равно сделает по своему. По крайней мере в этот раз он может отплатить ему своими, на самом деле, скудными навыками в заварке чая. В руках упокаиваются с десяток коробок с самыми разными названиями, отпечатанными витиеватым шрифтом на дорогом картоне; их смешанный аромат забивает нос, спасает от запахов весенней Москвы и города. Прикроешь глаза – и будто снова в деревне, в глаза светит нестерпимо жаркое летнее солнце, и впереди целый мир, целая жизнь, целая сказка. Парень поднимает взгляд – видит сосредоточенное на дороге лицо Антона, всматривается в обманчиво жесткую линию бровей, лови ускользающие блики в золотой радужке. Кажется, Звездочкин чувствует чужое внимание; скашивает глаза, открывает вопросительно безбожно красивый рот.. ..и они снова падают, теперь уже друг на друга, во все тот же жесткий даже через толстую одежду сугроб. - Осторожно, ожидаются осадки в виде неуклюжих парней, - внезапно выдает Олежа. Когда, наконец, может сделать полноценный вздох, а Антон смеется по второму кругу, утыкаясь носом ему в грудь. - Мне кажется, я так никогда не смогу попробовать твой восхитительный чай, - кое-как восстанавливая дыхание, поднимает лицо Звездочкин и выдыхает это прямо Олеже в губы. Тот неловко улыбается с совсем одурманенными глазами и, благодаря помощи друга, собирает по бокам от себя чуть примявшиеся коробочки, почему-то думая, что он теперь абсолютно доволен своей жизнью. Через несколько месяцев Антон совсем перестает пить чай, а красивые упаковки мочатся под дождем, примыкают к стенке памятника скромно, будто прячутся среди немногочисленных цветов.