the stars went out

Иногда Антону снились очень, очень страшные сны. Мгла пропитала каждый уголок, забилась в бронхи слизью; оглушающе громко орет вдалеке ворона, разбивает внутренности вклочья. Пустое, безжизненное сердце несётся вскачь от каждого шороха сухой травы, и по краям сознания все мерещится что-то ясное, небоцветное.. Звездочкин в неволе зажмуривает глаза, вдруг подумав, в ком раньше видел столько этого цвета. Раньше. Раньше. Раньше. Руки дрожащие, скомканные бессмысленностью, и ветер ледянит не остывшие вены, а едва теплящуюся жизнь. Руки дрожащие - и из цветов выпадают лепестки, усеивают путь, будто мальчик из сказки дорогу помечает, но Антон не вернётся назад, не позовет тех, кто за ним побежит. Он готов позволить себе упасть на мертвую землю и утонуть среди темных надгробий и костлявых веток берёз. Желание сдаться равносильне тоске, равносильно тупой боли, и незачем больше пытаться дышать, незачем больше двигать тяжёлое тело, незачем... Бьёт поддых и оставляет без мыслей совсем. "Как думаешь, мне надеть тот костюм на выпускной?.." Не успел. Ничего не успел сказать, глядя в глаза. А сейчас - только пустые, будто нарисованные два тусклых озера смотрят, и не найти ничего, ни капли Олежи в этих зрачках, в красивой до божества улыбке, в веснушках, которых и нет, ведь качество фотографии не лучшее. Зато в костюме. В том самом костюме. Нет, это уже воображение. В костюме его хоронили. А на надгробии он в своей родной рубашке, что лежит бережно на полке который месяц подряд. Антон помнит, как разглаживал складки, не в силах поднять глаза выше. Его лицо закрыли какой-то тканью, скрыли от больных горем родственников шрамы, но, если честно, он предпочел бы увидеть все, перегореть прямо там, у гроба, и не видеть иллюзии, как обезображены любимые черты лица. Не гадать, что там спрятано, под тремя метрами земли - разбитая ли напрочь голова, или швы по щеке и лбу, аккуратно вплетенные в кожу ещё в морге? Насколько бледным Олежа был ещё при жизни, и насколько же он стал белее после нее? Как выглядело его умиротворённое - почему-то даже сомнений не возникало - выражение, мелькала ли улыбка в опущенных уголках губ, трепетали ли на ресницах убитые надежды и мечты? Столько вопросов, на которых никогда не будет ответа. Антон помнит гладкость какой-то незнакомой, почти чужеродной рубашки, и помнит, что пахла она не им. Там вообще все пахло по другому; душные цветы, тяжёлые слезы, почти тошнотворные запахи кладбища. И ничего, совсем ничего от тихого света звёзд, что обжигали в каждом неловком касании, ничего от нежности к жестокому миру, ничего от такой силы, какой ни в ком он прежде не знал; лишь спустя годы этой странной дружбы осознал всю мощь, что таил в себе все это время покойник. Покойник. Ему подходит это слово. Наверно, Олежа наконец обрёл покой. Звездочкин просыпается в поту и почти слезах; на часах семь тридцать восемь, в телефоне уже ласково светится пожелание доброго утра. Дыхание, сволочь, не может никак восстановиться; дрожащие пальцы набирают ответ и тряска становится все сильнее, пока тот остаётся непрочитанным. "Да, чудесно сегодня спал. А ты?" Ничерта он не спал, Антон готов поставить на это половину краденого капитала своего отца. Но и признаться в своем же кошмарном состоянии не может, медленно отстукивая "Я тоже." и кладя телефон куда-то рядом. Рука на лицо, нос в сгиб локтя - и в этом гиблом рассветном освещении можно попытаться осознать реальность, принять факт, что все в порядке. Все хорошо. И никто не умирал в самом красивом, но самом страшном парадном костюме, лёжа с закрытой простыней головой в окружении фальшиво-искренних цветов.