the stars went out

Кружки строятся в ряд, блестят заманчиво боками; краем глаза Олежа замечает, как к ним тянутся мягкие ладони. Здесь – тепло: в дорогих квартирах, как обычно, отопление получше, да стены потолще, и после ледянящей, пробивающей насквозь метели это самое то. Пальцы отмерзают медленно, отдают по нервам колкими иголочками – он думает, что их могло бы согреть родное дыхание. Не говорит ничего, бережет слова на потом, ища среди баночек хоть что-то, напоминающее чай. - Холодрыга такая, что даже вставать со стула не хочется – жалуются сзади, и Олежа понимающе кивает, прячет улыбку в открытый шкафчик. Глотает свое «поцелуи бы мигом обожгли» и заталкивает его подальше под шум воды. - Вот и стоило покупать все то великолепие, чтобы сейчас пить заварной чай, - тихо, уютно вставляет в теплую тишину Душнов, ловит наигранно страдальческий вздох. Такой Антон – открытый, смешливый, - стал привычным лишь несколько месяцев назад, и это, если честно, подкупало даже сильнее, чем доверие тайны Дипломатора. Вздымало в груди горячую волну и растворяло ее по телу, да так, что даже сейчас пропадает нужда в душистых напитках и долгих объятиях. Олежа садится на стул рядом и устало склоняет голову на сложенные руки – долгая дорога в непогоду здорово выматывает, и работы в последнее время навалилось много, пускай они и приостановили дипломаторство до ясного неба. Ощущает пальцы в волосах и только протяжно выдыхает, ластясь, даже не вздрагивая как раньше. Рука послушно массирует затылок, ненароком спускается на шею, вызывая нездоровые мурашки. Однако он слишком расслаблен, не реагирует на вскипевшую кровь, только дыханию позволяет сбиться на миг. И лишь сердце совсем медленно умирает, когда его настойчиво стягивают в приятные полу объятия. - Ты холодный, - ворчит едва слышно, закрывает глаза. И дышится как-то легче, и стенка между ними становится совсем тонкой, почти прозрачной, ведь вбитые с криками правила отпущены среди танца холодного снега этой зимы. Нет, наверно, даже раньше, еще в октябре, когда его так трепетно к себе жали и просили больше в толпу на митинге не лезть. Никаких слов о любви – они не знают и не особо нуждаются в понимании, кем друг другу являются. Олежа Антона любит. Антон – наверно, нет. - Ты тоже холодный. Резонно. Тихий щелчок электрического чайника отдается в груди неприятным, вспыхивает в голове нежелание ускользать из кольца родных рук. Звездочкин, кажется, чувствует это; ощущается, как наклоняется к макушке, но так и не касается губами, останавливается на безопасном, дружеском расстоянии. - Ну же, Олегсей Михалыч, надо прогреть организм. Душнов возится с неохотой, с трудом, с уже затекшими мышцами отстраняется, и как-то пусто становится без спокойного сердцебиения под ухом. - Потом уйдем на диван и еще наобнимаемся. Откуда Антон узнал, как для Олежи важна тактильность (конкретно с ним, но опустим детали) – загадка, и парень привычно не собирается искать на нее ответ. - У тебя какао есть? – само вылетает с губ, когда в глаза врезается незамеченная прежде банка. Видно, что ее не используют; упаковка на уровне горлышка не порванная, чистая, но явно не новая, если посмотреть на остатки каких-то крупинок по всей крышке. - Чаепитие отменяется? – интересуется Антон чуть насмешливо, и невозможно сдержать ответный смешок. - Если у тебя еще и зефирки отыщутся, я точно к тебе перееду. Становится как-то совсем тихо; Олежа прикусывает язык и поспешно отходит к высокому холодильнику какой-то новой марки. В отражении темного экрана и алых цифр температуры он ловит собственное сожаление о случайно перейденной границе. Молоко в руках дрожит чуть нервно, и он едва ли не задевает боком стол, остро ощущая на себе взгляд двух незатухающих солнц. - Я куплю, - звучит как-то твердо и совсем окончательно, отчего все мысли сначала ухают вниз, а потом возвращаются, вновь упорядоченные и спокойные. Шутки. Шутки. Просто шутки. Они в шутках крыли непозволенные чувств и горячие желания. Еще ведь не время, совсем не время. Оно когда-нибудь наступит – стоит только подождать. В воздухе так и остается висеть очевидное «договорились». - Я все еще не могу привыкнуть к твоей кухне, - разрезает прошлую тему Олежа, ловко обращаясь с мелкой кастрюлей и открытием заветного порошка. – Тут так много всего, и помещение большое.. - Зато вид из окна чудесный, - взгляд перестаёт сверлить чуть расслабившуюся спину, и Душнов позволяет себе тоже поднять голову, уйти глазами вправо, пока молоко греется. И вправду красивый; темная Москва мигает тысячами оттенков неона, как звезды горят алые точки на крышах домов, а хлопья снежные все кружат в воздухе, но не могут перебить четкость картинки. Свет барных ламп отражается в девственно чистом стекле, мягко и не слепяще, не закрывая собой обзор наружу, и Олежа вдруг чувствует себя как дома, так, будто все давно уже позади. Где-то там, внизу, спешат по квартирам машины, останавливаются в длинной веренице и вновь бегут, ползут по широким дорогам – уютно, наверно, если рядом в салоне родной человек и джаз из колонок в дверях играет. Несмотря на безумный ритм жизни, спокойно и тихо. - Мы разбегаемся по делам, - шепотом тянет, не думая, поддаваясь очарованию кухни со светом лишь с барных светильников, но охрипший голос сбоку вдруг подхватывает, возвышает слова до чего-то большего и искреннего, чем обыденность. - Земля разбивается пополам.. – остается на руках, и Олежа боится это спугнуть, будто доверчивую бабочку. Но дальнейшее вызывает странную дрожь сердца, переплетенный смешок с памятью о дальнейшем тексте. – Сотри меня.. - Смотри в меня, - выходит как-то отчаянно, но урагану в голове не до привычных масок. - Останься. – И две одинаковые в оттенках чувств просьб сталкиваются. Парень разворачивается, переставая дышать от взгляда потемневших глаз. На краю сознания брезжит вопрос, откуда Антон знает эту песню Земфиры. - Прости меня за слабость.. - И за то, что я так странно и отчаянно люблю. Это «люблю» остается ожогом на роговице, печатью на душе; Олежа не может заставить себя пропеть следующие ответные строчки. Откровенность ли, шутка – хриплый голос Антона.. – неважно, и в руках только беспомощное желание дотянуться, коснуться до сведенного печалью лица, но в коленях – нужда упасть. Потому что Звездочкин тоже переходит границу, выделяет самое страшное, желанное слово, отправляет его четко по каналу соединенных мыслей через расширенные зрачки. За спиной раздается тихое шипение, и Душнов после слишком долгой, пропитанной сомнениями полусекунды спасает плиту от дальнейшего побега перегретого молока. Еще ведь не время, совсем не время. Оно когда-нибудь наступит – стоит только подождать. Какао становится совсем ненужным к моменту готовности, ведь кровь не перестает кипеть, и жар в груди никуда не девается. Кружка обжигает ладони - смысл? Незаметно совсем на фоне тяжелой тишины, но волшебным образом кухня не становится тюрьмой, не выталкивает в темный, холодный коридор, все так же обволакивает теплым воздухом напряженные плечи. И вкус постепенно проявляется, тает на языке, и их общая, поделенная на двоих глупость растворяется в тихом разговоре преимуществ и недостатков чая перед другими напитками. Каменность разбивается на лицах; все возвращается в свое русло, как и десятки моментов до этого. Антон снова улыбается устало, Олежа вновь мнет пальцы, рассказывая о звездах и световом загрязнении, часы бегут, сменяя цифры на дате, и привычно посиделки за маленьким столом превращаются в обсуждение всего и ничего. В тот вечер они больше не обнимаются. Олежа все равно запоминает его, как один из самых счастливых.