the stars went out

Даже солнце может омрачиться тучами и скрыться за пеленой тумана. Впервые Олежа замечает это после одного из митингов, когда трепетными касаниями стирает вязкую липкость помады с лица. Глаза Антона полуприкрыты, остановлены на какой-то точке позади парня - он давно перестал загоняться, что Звездочкин просто не хочет на него смотреть. Уголки губ безбожно опущены, разрезают щеки как-то красиво-некрасиво; в морщинках копится тьма переулка, и тени сгущаются слишком четко, очерчивают обострившиеся скулы. Когда Антон успел так осунуться? Взгляд чуть ниже - едва-едва виднеются черные оттенки, будто кто долго тушь растирал под веками. И осознание бьёт по ребрам, на миг останавливает руку неосторожно. Антон устал. Следующий такой момент Олежа замечает через пару месяцев, когда они забираются на крышу с гитарой. На даче, да в конце весны сделать это легко и просто, и от комаров спасает едкий, неприятный спрей - ляпота, уют и спокойствие. Душнов чувствует себя наконец расслабленным, без вечного груза ответственности за спиной, и тихо-тихо шутит над всем на свете, перебирает задумчиво струны, не зная, чтобы такого сыграть. Ловит на себе взгляд; в темноте и не видно почти, но ничто не способно скрыть сияющее золото, погасить вечный огонь. Или может? Олежа совсем безбашенно смотрит в ответ, пытается разглядеть привычные искорки в радужке - и не находит, ни одной, сколько бы мучительных в поисках секунд не пролетало. Звездочкин лица не отводит, только плечи его все сильнее горбятся; Олежа пропускает момент, когда смотрит уже вниз, в сторону своих колен, и мягкая макушка греет его через тонкую ткань джинс. Канал связи разрывается, веки Антона закрываются излишне медленно; дыхание слышится все меньше, пока не становится беззвучным. Хочется приложить ладонь к шее, проверить выученным наизусть жестом пульс - не умер ли ненароком? Собственное грохочущее сердце так и остаётся белым шумом в заложенных ушах, и пальцы в незатейливой ласке пробегаются по волосам, едва ли касаясь втянутых щек. Звездочкин похудел - никто не вечен, каждый имеет предел, и Антон явно его достиг. Нежность рвется с груди, с губ, с осторожных рук; нужда отложить гитару сильнее горячих желаний, и Олежа жертвует сном, совместным просмотром рассвета, лишь бы только идеальный герой урвал хоть немного сна. Он надеется хотя бы на то, что его тощие колени были достаточно мягки для тяжёлой, укрытой утомленностью головы. Самым отвратительным разом становится их октябрь. В комнате пусто и из несуществующих для Олежи запахов только старый плед на пыльной кровати да оставленный недавним жильцом огрызок яблока за столом. Гроза набирает обороты, бушует за окном неистово, бьёт каждую минуту в длинные громоотводы; вспышки пугают, напоминают огни скорой помощи. Свинцовые капли стреляют по окну и спускаются бессильно до деревянной рамы, заползают на излюбленный ещё при жизни подоконник. Он тянет ладонь - пальцы проходят сквозь дистиллированную воду, не вызывая даже ряби на мелкой лужице. Душнов отворачивается к двери и привычно утыкается лбом в колени. На скрип двери он не поднимает головы. Кровать рядом с ним скрипит, мнется матрас от веса - и теперь уже страх не даёт глазам подняться выше голубоватого хвоста. - Олеж, - хрипит звук, не голос даже, и если бы он был живым, то сейчас умер бы вновь. - Я скучаю. Бам, бам, второй выстрел уже в сердце, в самую суть души, он слышит, как рушатся мысли и привычная апатия. Рука тянется, тянется к неосязаемому теплу, накрывает мягкую - Олежа ведь помнит, точно помнит - кожу, но ведь.. - Если бы я только мог в последний раз с тобой поговорить, - с родных губ тянутся не слова, а чистейшая тоска, без примесей хоть какого-то принятия. Ведь Антон невосприимчивый. Он поднимает глаза, садится совсем близко к плечу, вжимаясь так, чтобы не пройти насквозь не дай бог. Не хватало ещё парня застудить могильным холодом. Не решается, не может заглянуть в лицо. Антон молчит. - Мы встретимся, когда пойдет дождь, - все равно живой разрезает тишину первым, ведь Олеже сказать просто нечего. - Ты сказал мне это тогда, а я ничего и не понял. Я ничего не понял. А теперь уже позд.. Он впервые слышит, как грудная клетка Антона сотрясается не от смеха, а от слез. Как голос рвется от недостатка дыхания, от невозможности договорить, сказать страшные слова, признаться самому себе. И это поистине страшно. В очередной вспышке, слишком близкой, осветившей всю комнату, Душнов видит в потухших глазах непогоду и касается губами губ. Однажды ведь солнце снова взойдет?..