the stars went out

Люди по природе своей склонны не думать, не размышлять над вещами, не поднимать головы в небо, заглядывая в самую суть его вышины. Людям проще – и счастливее – оставаться слепыми, блуждать в незнании годами, и не чувствовать горечи, не предаваться боли сильнее, деля ее с кем-то и умножая вдвойне. Что такого в слетевшем сверху бычке, что прекрасного в двух парах ног, свесившихся с края крыши? Что чудесного в накрывающей пригород мгле, что сокровенного в холодных лужах, отражающих одетые в молодую листву ветки? Нет ничего проще и привычнее цикла стены дома-стены метро-стены работы-стены метро-стены дома, и лишь пара переменных меняется, когда солнце греет теплее, и с полки в руки тянутся ветровки. А у этих двоих юность – смерть белоликая, тонкостью запястий очаровательная, и вены пронзают кожу нитями; удобнее целиться в приступе прозрения. Смотреть – это всегда больно, и бьет под дых едва ли слабее, чем соприкосновения рук любимых да горячее дыхание на каждую ранку искусанных губ. Олежа знает – у Антона ладони широкие, и костяшки все сбитые, наперечет можно сосчитать, какие уже покрылись толстой коркой, а какие отдаются болью по предплечью при дуновении ветра. Антон знает – у Олежи пальцы изломанные, на подушечках затвердевшие; сколько неловких мелодий он ими вывел, сколько струны ласкал в самых личных песнях. А еще у Антона самые красивые в мире солнечные глаза, в то время как у Олежи самые милые на свете черты лица. Сегодня умиротворение разливается по телу, переносится кровью вместе с кислородом, никотином и что там кладут в энергетики? Звездочкин не помнит, падает с тихим смехом на хрупкое плечо, томясь в предстоящем безумии. Борьба желаний, схватка принципов – мысли не успевают сменять друг друга, противоречивые, будто мир вокруг, но, наверно, уже слишком поздно что-то менять. Решение давит на спину, перемалывает любое сопротивление, и уже не спохватишься, не повернешь назад. Душнов рядом давится всхлипом, и они оба знают – это совсем не из-за сигаретного дыма. Антон притворяется, сглотнув комок, что он не видит его слез сквозь волны темноты. - Больше не будет больно и плохо, - шепот дрожащий, надежды полный; разве решишься тут возразить? Трусливая, жалкая мысль всплывает на край сознания; Антон чувствует, что его тошнит. Потому что Антон хочет жить. Безликие прохожие прячутся, разбегаются по безопасным коробкам, и пустые улицы возвращают мрачную решимость, замедляют бешеный ритм сердца. Кровоток работает по новой, возвращает затекшим мышцам чувствительность, добавляет красок на белизну лица; Олежа смотрит на него даже не украдкой, знает, что в его глазах светится один огромный жестокий вопрос. И легкий, быстрый кивок чувства в порядок не приводит, но ведь так надо, так надо. Так надо. Он ведь изначально оставлял Антону право выбора, они вместе обсуждали все-все-все слишком много раз. Это не доведение, не насилие, не манипуляции – сто тысяч секунд нерешительности сами превратились в твердое да, а мандраж это норма, это даже ожидаемо. Не стоит пытаться успокоить, бессмысленно и глупо, может, хуже только сделает мечущейся в сомнениях душе. Олежа все равно тянется к шершавой щеке и целует мягко-мягко, шепча обреченно «ты еще можешь уйти». «Я знаю, что ты справишься». Им не нужен голос, чтобы передавать друг другу самые важные слова. Антон слышит это, и знает, что Олежа имел ввиду именно это, и становится еще более тошно, более вязко, будто в тине увяз. Потому что да – справится. Переживет, сотрет память с головы, пробежится марафоном по веренице психологов. Может, на пару лет утонет в алкоголе и вине, а потом жизнь закрутит, завертит. Вгонит в условные рамки, и для чувств не останется места в закаменевшей груди. Заведет положенную семью, традиционно положит хер на детей, по выходным станет лениво ругаться с женой, в лет эдак пятьдесят заработает обязательный рак легких от курения и умрет где-то через годков пять, если не повезет – десять, в полном одиночестве и с презрением на лицах окружающих последние дни жизни родных. Но жить будет. Будет. Желает ли он такой судьбы на самом деле? Звезды Орошают небо, отражаются в до боли красивых, до боли пустых глазах; Антону кажется сладкой пыткой взгляд в расширенные от ночи зрачки. Там все рыбки морские давно передохли, погребенные трупами надежд и непреложных истин, что пришли в голову ночами бессонными, но даже такие, мертвые, они ему нравятся. Это какая-то неправильная, зависимая, наркотическая любовь – Звездочкин знает, то подростки всегда огнем сгорают от первых чувств, и любить то им, по правде, категорически запрещено. От любви у подростков сломанные души, истоптанное будущее и ярко-алые полосы на венах, скрытые браслетами, рукавами длинными, от любви у подростков колоссальный вред здоровью и «мудрость», что превращает их в роботов, готовых к взрослой жизни. Подросткам любить нельзя – а они бунтуют в гормоновых всплесках, отдают себя до последней капли, и, иссушаясь, не каждый имеет шанс не затвердеть, не обрести железную безопасную оболочку, найти ключ к клетке, что сердце надежно сокрыла. Антон все эти правила помнит назубок, разбуди ночью – расскажет, но он обычный парень, обычный старшеклассник, обычный, самый обычный Антон. Он поддался, как многие сверстники поддались, и тоже себя до капли отдал, и знает, то если потеряет, ключ к клетке не найдет, «пройдет этап пубертата и созреет до взрослой самостоятельно личности». Психологи называли это «взросление». Олежа называл это «смерть». Звездочкин одну лишь ошибку в неизменном цикле жизни совершил – поверил витиеватым домыслам, позволил глазам открыться, дал снять с себя шаблонные очки. Привык к мрачности, неизбежности, не воспротивился «выхода нет», и доверил себя не то спасителю, не то палачу. У них через пару дней выпускной, а они сидят тайком на крыше пятиэтажки, ловят руками кометы и посылают улыбки мертвецов в небеса. По прогнозу это ночью – ясно, возможны осадки в виде звездопада, и вспыхивают многочисленные строки самым живым на свете голосом: Кассиопея, Стрелец, Орион, Сириус, Андромеда, астероиды какие-то с порядковыми номерами, планеты далекие, но похожие на Землю. Если Бога нет, значит, есть пришельцы, но куда отправляются тогда души после смерти? А есть ли она – эта грань между мирами? Олежа растворяется в звездопаде, лавиной набирающий обороты. Антон не слышит – читает по губам, и нутро холодеет, падает сердце вниз и как-то окончательно, ведь полупрозрачный во тьме он раз за разом загадывает желание. «Пусть у нас все получится». У нас. И Звездочкин вдруг кристально ясно понимает, что действительно никуда не уйдет. Звезды расчерчивают небо, пытаются прорезать решимость – сердца не достигают. Сердце горит, пылает; Антон встает на негнущихся, недрожащих ногах и знает, что Олежа встает тоже. Небо давно не алеет кровью, она вся утекла в холодные вены, и ему видится немое приглашение и печаль в каждом уголке далекого космоса. Это не плохо, и не больно совсем; так надо, просто так надо. Гаснет звон последнего слога, и шкатулка вопросов пуста. Ладони находят друг друга сами, сжимаются в нерушимый замок - не разлить водой, не разбить молотком. Он отстраненно ловит мысль, что уходят они до безбожности красиво, и смешок выдается слишком спокойным, пропитанным бесстрашием. - Станем звездами? Так много смыслов, так много метафор. - Вместе. До полуночи пять секунд. Сегодня не кончится никогда.