the stars went out

Страшно и больно, больно и страшно, вены рвутся на части и кровь заливает глаза, заливает уши, заливает дрожащие бесстыдно ладони. Темнота комнаты все скроет, сотрёт личность и сокровенно-жалостливое, бессовестное, можно не волноваться и дать волю чувствам; все равно он жмется в комок, до упора напрягая мышцы, лишь бы только спрятаться, убежать, облегчить уже не бурю, а какой-то ебаный смерч осколков режущих по груди изнутри. И мысли раскалываются, заливаются огненной магмой, Вавилон с весёлым отчаянием горит не догорая, и гребаные человечешки сплетаются воедино пред бушующей стихией, и даже им хоть немного полегче - они, блять, р я д о м, и муку преодолевают вместе, а Олежа один в этих узких четырех стенах корчится от слез и недостатка дыхания, и никто его не обнимет, не прошепчет на ухо лживое "все будет хорошо". Помогите - кричат бесы, не выдерживая пыла Ада, и кинувший их в страдания Сатана молчит потухшим экраном телефона, где громкость звонка впервые поставлена на максимум. Парень дёргается, тянет руку к устройству; обжигается об отсутствии уведомлений и обратно вжимается, сотрясается в новом приступе, воет беззвучно, до крови закусывая губу. Больно. Больно. Больно. Звезды на небе впервые режут не хирургически правильно, оставляя необходимые надрезы, а, кажется, ампутируя медленно по конечности - раз взгляд зацепится, и нет отнявшейся ноги, два в сознание врежется далёкий огонек, и нет тянущей от непрекращаемой дрожи руки, три самоубийственный порыв на распахнутые во взгляде глаза - и нет ободранного горла, нет ненавистной головы, нет ебаной жизни в безвольно расслабившемся теле. Олежа лежит, не меняя позы, несколько часов кряду и чувствует себя трупом. Трупом некрасивым, обезображенным, без ноги, руки и перерезанной глоткой, на промокшем до капли от крови и слез матрасе и с разодранной до костей грудной клеткой, где пытается ещё колотиться слабое сердце. Слабое, глупое, противное сердце - кто придумал эмоции? И нет спасения во сне, ведь грешникам запрещено отдыхать, а Олежа, наверно, так согрешил, что уже и оправится то не сможет. Первый раз, когда усталость превысила все возможные риски, и первый раз, когда от разговора сбежал не он, а сам Антон. Оставил наедине со словами-пулями своими, отдал на растерзание памяти и вине, и, наверно, Антон-то ни в чем, блять, не виноват, просто Олежа неправильно отреагировал, и маску не смог сдержать, и.. И он не может его оправдать, а от этого ещё хуже, горше, мучительнее. Рассвет не спасает горящие веки, не гладит привычно мягкостью спокойствия. Парень со скрипом тело поворачивает к стене, утыкается в нее глазами - по ней тонким оттенком солнце бежит, красит серость во что-то высшее, но от этого тоже тошно; правда, смотреть то больше и некуда. Пальцы ещё дрожат мелко-мелко, и мысли никуда не деваются, но хоть апатия - спасительный обезбол - накрывает рассудок с головой, тушит пожар до непроглядного дыма, и время останавливается где-то между "убейте меня" и "я уже мертв". Будто в коме, с удивлением ребенка Олежа смотрит на алые следы ногтей по запястьям, трогает их едва-едва опасливо, и замечает, что нервные импульсы мозга вообще не достигают. Будто припухшая кожа - не его, и тело безвольное ему на пару часов арендовали; на, поживи, если встать ещё сумеешь. А смысл вставать? Невозможно держать под контролем утомленное сознание; все вокруг погружается в тьму. Просыпается он уже на мягкой неровности, с нестерпимой резью в глазах, горле и сердце. - Олежа.. - выдыхают сорвано сверху, и, если честно, держать рамки уже не хочется (сил остаётся лишь на дыхание), не хочется даже пытаться глаза поднять до родного лица. Душнов молчит и ощущает, что его как-то крепче к коленям прижимают. - Я дурак, знаю, признаю, я должен был осознать, что ты слишком устал, - пять баллов, Звездочкин, ещё двести - и Олежа готов попытаться встать ради встречи взглядов. - Я знаю, что сделал все неправильно. И те слова.. отвратительные. Но это ведь не станет.. Не станет. Ведь Душнов себя любить не умеет. Конечно извинится первым, конечно помогать продолжит, конечно закроет собственное беспокойство и дикую тревогу ради цели, которую так лелеет нежно у груди Антон. - ..прекращением нашей дружбы? Молю, я не стану больше тебя дергать, я не буду занимать все твое время, я.. Олеже резко становится больно от того, насколько быстро он успел зря разочароваться в своем герое. - Не станет, - сипло и сорванно, с кашлем в конце; ощущает внезапно затылком весь спектр возникшего страха, и на неведомых ему силах приподнимается с колен, устанавливает зрительный контакт. - Ни за что. У Антона - мешки под глазами едва заметные и радужка чуть покраснела, а ещё смятый воротник и растрёпанные, доведенные до лохмотья волосы. У Антона, кажется, плечи напряжены до каменности, и во взгляде плещется море вины, заслоняя привычное солнце, сияние золота, а ещё сердцебиение витиеватое, с дыханием через раз синхронное; ситуация крайне внештатная, и Олежа теряется, теряется в собственной твердости слов, в облегчённом выдохе Звездочкина. - Спасибо, - это не благодарность ведь, не она совсем - извинения под скрытой радостью, счастье в дернувшихся уголках губ. Душнов кивнуть успевает только, когда его в объятия так сгребают, дышит в широкую шею и чувствует, что отпускает. Что легче становится. Что магма огненная застывает обсидианом и исчезает под фундаментов нового города, поломанного, истерзанного, но такого же красивого и чудесного, как предыдущий. Олежа Антона прощает. И знает, что все будет хорошо.