Лунный свет

— Только, Ивар, я не совсем понял, зачем нам этот Осинцев— пусть себе живёт, чего мы его в наши дела втягивать будем? — начал Александр. Ольсен же, поднял руку и приложил указательный палец к губам, призывая к молчанию; покинул кресло в бездонной задумчивости, и присел на самый краешек дивана, прикрыл глаза. — Знаешь, есть вещи, которые я не должен бы тебе объяснять, — он поднял его голову за подбородок, долго смотрел Александру прямо в глаза, если не сразу в душу. Тот ощутимо вздрогнул. — Но я это сделаю. Как думаешь, много ли мы успеем, если у нас не будет помощников? — увидев положительную реакцию, кивнул и продолжил, — Кроме того, нам нужны одинокие люди, которых не будут долго искать. Одиночество, Александр, я тебе скажу — самый опасный враг на пути человека, его счастья жизни. Нет сомнений — Осинцев сдастся без боя. Олег громко хмыкнул, обрабатывая разбитую губу перекисью. — Хей, Олежка, кто тебя так раскрасил, м? — рассмеялась Катерина, показываясь из-за сложенной пополам брошюры с большим сине-зелёным заголовком, который иллюстраторы ловко поместили в арктический снег, «melting of permafrost». — Некоторым людям не нужно находиться рядом, чтобы дать затрещину, — отозвался Ольсен с другого конца комнаты, стараясь держать серьёзное лицо. — Почему-то я уверен, что это Ингвар, наш добрый друг, — с едва сдерживаемой улыбкой резюмировал Александр. Встал со своего стула — ранее он оседлал его словно конька — прошел мимо Катерины, едва не задев её (размеры университетского закутка были прямо скажем скромные), и присел на корточки рядом с Рижским, забрав из его рук мешочек с крупным льдом. — Ладно, пора и честь знать — уже девять — продолжим дома, — Иван негромко хлопнул ладонью по бедру, остальные встали, поспешив исполнить этот не то приказ, не то призыв. Затем поднялся на ноги и он, отставив на стол пустую белую чашечку с густо чайной гущей на дне. * — Понимаю-понимаю, всякое творчество не любит белых рубашек. Да не кипятись ты, ну, Ивар, — сахарно пропел над его ухом Олег, пока сам Иван Романович, разложив по полу узенькой гостиной свои записи, что он имел привычку везти, неистово пыхтел — искал что-то во всем этом безобразии. По воскресеным вечерам заседал он обыкновенно за своим «ритуалом» и никого не подпускал к себе. Разве что, пожалуй, Гойтха, к которому, кажется, имел душевную склонность. — Дружище, тебе, чай, не нужна помощь, а? — только зашедшая с легкого морозца Катерина, на мгновение несколько замешкалась, но-таки прошла в их уютную вакханалию, принеся с собой потрясающий свежий запах с улицы. — Настоящий снежок в этом году что-то запаздывает, не правда ли, Катя? — Иван? — грозно заметила она, видя его крайне неискусные виляния. — Нормально, пока справляюсь, проскрежетал Ольсен, явно выдавая свое спокойствие за желаемое, нежели за действительное. — А в чем собственно дело-то состоит? — присевши на диван прямо в верней одежде, Катерина заложила ногу за ногу скрестив лодыжки. — Это, Катериночка, нужно для того, чтобы состряпать Олеженьке новую медицинскую страховочку на случай если Ингвар станет драться, — за Ольсена принялся отвечать Гойтх (он в делах Ордена был самый просвященый после Ивара). Его нарочито бережные речи, так, как будто он вталковывал что-то несмышленому пятикласснику, отдавали пока только лёгким раздраженицем — верный признак, что скоро уже Александр, как бывало, начнет горячиться. — Так, и зачем? — будто не замечая вот-во разорвущуюся бомбу, вопрошает Катюша с невинным видом с одной стороны, и совершенно кошачьим блеском в глазах — с иной. Но тот лишь усталовато выдохнул: — Понимаешь, Катя, мы впервые за долгое время нашли «нашего», — он лёгким движением изобразил ковычки в воздухе, — дело в том, что у него есть, в виду некоторых фактов личной биографии, склонность к тяжёлым депрессиям. А депрессия, как ты знаешь, даже одна за всю жизнь — страшная штука. Так вот, Олежка, — он махнул через спину на Рижского, по прежнему обнимающегося с пакетом талого льда, — в известном смысле, конечно, поможет Осинцеву справится с грядущим апатичным периодом… — То есть предложит излечение? — Катерина задумчиво обвела рассеянным взглядом комнату, и он остановился сначала на Ольсене, потом скользнул к Александру, который сьежился и стал от того меньше, а комната, будто, наоборот — просторнее. — Практически, — сипленько выдавил из себя Гойтх, нервно бегая глазами то к замершей спине Ольсена, ищя, очевидно, в нем своеобразной поддержки, но не получая её; то к глазам Катерины — но сразу же опускал их в вниз, в поверхность свежего только после химчистки ковра, потому что он знал, что стоит за этим. — Он, конечно немножко поупрямствует, но потом, будь покоен, всё-равно будет по-нашему, — вставил свои пять копеёк Рижский. — А новый Полис-то ему на кой? — в гостиную вошло новое в этой комнате лицо, к тому же, ещё не известное читателю. Атилла — так его звали.       Сразу следом следовали, вероятно, его тени. Только лишь они имели сходный с ним вид и было их около шести — так неясны были их очертания. Почему шесть — этого не знал никто, никто не знал также, докучали ли они Атилле, и замечал ли он их вообще. О том, что у человека, по хорошему, не может быть более одной проекции, даже говорить не приходилось: этот человек, нет даже, скорее демон, вселял мертвенную тоску утопленника, страх наказания лжеца и страшную решимость убивица одновременно. — Это была шутка, — глухо сказал Ольсен, не отрываясь от записей и стараясь не смотреть на вошедшего, но, кажется, он уже давно не вникал в содержание своих бумажечек, — очень, к слову, глупая.       С приходом Атиллы в гостиной стало как-то неуютно, прохладно в разговоре. В основном из-за какого-то еле различимого напряжения между ним и Снежиком. Александр же старался держаться от этого человека подальше, ровно как и Катерина, ровно как и Рижский — Атилла вселял мертвенный ужас, был абсолютно доминирующим над всеми присутствующими, и единственный, кто смотрел на него и не боялся его взгляда был Ивар. — Тогда в чем же головная боль, Ольсен? — подняла на него глаза Катерина, но за него ответил Атилла своим высоким, словно женским, голосом, — В том, что Ингвар так просто не согласиться на соседство с Рижским. А это необходимо, чтобы проследить за Осинцевым: этот псих может покончить с собой раньше времени и мы упустим возможность завербовать Пособника, — Атилла на мгновение замолчал, давая всем участникам сцены в полной мере понять свои слова, — Иван, и всё-таки, что ты там копаешь, конституцию СССР семьдесят седьмого ищешь? — Нет, заметки на завтрашнюю лекцию, — с каменным лицом ответил Иван, — и я их забыл в преподавательской, — осознав, обречённо довершил он. — Но зачем же тогда действовать так топорно? — обернулась к Атилле Катерина, но тут же опустила глаза, не выдержив пронзительно-зелёного его взгляда, — Можно ведь подступиться куда мягче, чем засылать Рижского? В чем будет план действий? Тот помолчал с минуту, но при том было отчего-то понятно, будто к любому способному слышать здесь залезли в голову, что ответом он не побрезгует. Его голос сошёл до невнятного бормотания — Атилла обращался к присутствующим, но слова его скорее походили на исповедь безумца, — Времени мало на формальности. Осинцев на грани, поэтому согласиться на что угодно. Но, если Рижский будет терпелив и внимателен, мы ещё и не упустим Дух. Главное, не упустить момент Сошествия Души, а то она упокоиться, ну, ты, Катерина, это знаешь, — он кивнул Тиббель, далее озвучивая скорее мысли вслух, чем действительно обращаясь к кому-то из них, продолжал, — Я долго наблюдал: Дух у Ингвара уж больно хорош — души способные на суицид — лучшие в своём роде, из них выходят лучшие Пособники. За Олегом большой опыт — думаю, он не налажает, — теперь Атилла вновь повысил голос, чтобы слышали все, — И ещё, я, пожалуй, не хочу привлекать к этому делу большое внешнее внимание, в первую очередь, со стороны Смертных, Одержимые и Нечистые-то ладно, — после длинной наставительной отповеди он замолчал, а дальше продолжал, постепенно, с каждым словом, уходя в себя все больше, а речь его становилась пространнее, — Каждый Пособник сейчас на счету: вербовать тяжело и шумно, — он с пренебрежением стряхнул невидимую пыль с рук, будто действительно их испачкал, — А толковых совсем нет, — потом он поднял голову и его расфокусированный взгляд остановился на Александре, затем он весело подмигнул ему, отчего тот сжался, в тот момент ледяная улыбка, показавшаяся на лице Атиллы стала плотоядной. В ту же секунду Ольсен встал на ноги и занял воинственную позу, неосознанно закрывая собой Гойтха. «Однако…» — подумал посланник Сатаны. Но Ольсен не унимался: — Атилла, у нас уговор, ты помнишь?! Не трогай моего Смертного. Атилла тоже встал, лицо его исказилось в злорадной усмешке от дерских слов Ивана, — Своей безрассудной упёртостью ты срываешь все планы, Анхель! Ты знаешь, сколько труда приходится вкладывать в каждого Смертного, чтобы из него вышел Пособник, и все равно продолжаешь прятать Гойтха! Но в следующий миг в комнату влетела девушка прямо в уличной обуви, с прилипшими на ней кусочками грязи и снега. Притормозив немного, она с размаху упала на оба колена недалеко от ног Атиллы. Потом быстро-быстро заговорила, обернувшись к Ольсену, — Иван, мы… мы, кажется, — её голос заходился в невольных всхлипах-взрыках: она старалась отдышаться, но никак не могла вдохнуть и давилась воздухом, а слова давались ей только на выдохе, — кажется, опоздали, Иван, — более она ничего не могла выговорить, а её горящие с мороза щеки кропились безумными слезами.       Катерина и Рижский одновременно снялись со своих мест и осели рядом с вошедшей, словно два телохранителя, девушка же завалилась в их объятья. Её растрёпанные волосы широкими полосами ниспадали по широким плечам, утонченной груди и мокрой от снега одежде в традиционным китайском стиле. — Успокойся, пожалуйста, и дыши, — смутился Иван, расталкивая перед собой ворох листочков. — Иван, он… — Так, кто «он»? — Осинцев, — тихо ответил за неё Гойтх. Она кивнула. — Так, и что с Игорем? — бережно расспрашивал Ольсен, положив свою левую руку ей на надплечье. — Сегодня днём, в два часа по полудню, примерно, он спрыгнул с крыши, — выдохнула она и прикрыла глаза, — он оставил записку, — она разжала кулак с выдранной, очевидно из личного дневника, страничкой. В следующую минуту она то открывала обезумевшие глаза, то тихо что-то бормотала. Ольсена едва различимо передёрнуло, он снял свою застывшую руку с её плеча и коротко переглянулся с Атиллой. Потом, подтянув к себе колени, осел на пол и закрыл голову переплетением рук перед собой так, что было видно только его мучимые досадой глаза. — Ты, Ольсен, не хочешь марать руки, что очевидно, но это — наша весьма и весьма милосердная работа. Что с Духами не обретшими покой случается, Ивар? — Иван медленно кивнул, пряча взгляд, не посчитав нужным ответить на, очевидно, риторический вопрос, — Но вот я понять не могу, каких пор ты в праведники заделался: не помню такого за тобой? — Атилла шагнул к сьежившийся тени, что отдаленно теперь напоминала Ивана Ольсена, потом кивнул его немому ответу и нагнулся к самому уху так, что слышать теперь мог только он, — Со Смертными хочешь свою жизнь связать, что похвально, но жалко для тебя, Анхель. Вот ты и показал свое истинное лицо, — последние слова Атилла грубо выплюнул.       Потом, с глубокой степенью омерзения на лице, будто увидел что-то крайне непристойное, отсторонился, повернулся на каблуках остроносых ботинок — отошел к окну так, что на его фоне чуть не слился с уличной темнотой, а после рассек наступившую тишину, что перемежалась уже хаотичными и абсолютно безвольными всхлипами несчастной, звенящим шопотом, — Смерть на Пособников производит большое впечатление, но оно и логично. Бросьте это. Рижский, Тиббель — к вам обращаюсь: вы Одержимую уже не спасёте, — он словно затылком видел, как Катерина и Олег судорожно старались привести несчастную в чувства. Однако не смея ослушаться они отдернули руки, — Отойдите от неё, — лаконично закончил Атилла и наконец повернулся всем туловищем к обезумевшей и двум напуганным до смерти бледным лицам Рижского и Катерины.       В следующий миг все, кроме Ивана, он опустил рассеянный взгляд в пол, закрыли лица руками, а Рижский в братском жесте обнял Катерину и закрыл ей ещё и уши. А в следующие несколько минут уже всё в комнате оставалось неподвижным, только было слышно, как в немом крике девушка на полу извивается от боли и страданий, изгибая конечности под невероятными углами, обнажая пустые белки глаз. Вновь и вновь она самопроизвольно билась об пол, когда агония переходила от одной части тела к другой, от одной мышцы к другой. Но потом она слабенько подрагивая, осталась лежать на полу, более уже не подавая признаков присутствия сознания. — Ничтожество, — тихо выплюнул Атилла, потом посмотрел на притихших невольных свидетелей сцены убиения, — Вы трое, — он указал на Ивана и Рижского с Катериной, потому как Гойтха он намеренно не замечал, — Пошлите посмотрим, что можно сделать, может, Дух ещё не сошёл. Ну, или хотя бы упокоим его, а то станет ещё Странствующим Оскверненным: и мы будем по нем проблемы огребать.