Лунный свет

Когда всё поднялись, Атилла вдруг остановился, — Хотя, знаете, оставайтесь, со мной — только Катя, в остальных нужды нет: если речь о призыве или упокоении Души, то вам там делать нечего. И тогда Тиббель и Атилла взялись за руки, Рижский открыл им обе створки окна — в комнату мгновенно ворвалась тьма и холод декабрьской полуночи — и мрак снаружи буквально поглотил их фигуры.

***

— Тебе не стоит с Атиллой препираться из-за меня, — тихо сказал Александр, присаживаясь на софу.       Было ранее утро шестнадцатого декабря. Нескончаемые метели сменились солнечной погодой и зверскими морозами. За столом в узенькой кухоньке сидели двое. Ольсен отодвинул пустую столешницу с грузным рычанием деревянных ножек о линолеум, и сел рядом с Гойтхом, — Он спит и видит, как сделает тебя Пособником, меня это раздражает. — Мне нет места среди Живых, с тех пор, как я встретил вас, да и Мертвых, наверное, тоже, раз Атилла уже навострил уши. — Мертвые — Души Упокоенные, а Атилла желает тебе вечных бессмертных мучений. Уж лучше смерть, чем это. — Но ведь, — Гойтх запнулся, собираясь с силами. — Я знаю. Ты думаешь, что Рижский хотел бы этого, что Катерина тоже бы не отказалась, если бы им представилась возможность выбирать. Люди все одинаковые, Саша, хотят жить вечно. Ты не исключение. Но, ради интереса, спроси их как-нибудь об этом. — Хорошо, ладно, но я до сих пор не понимаю, зачем это тебе, — Иван после этих слов напрягся и посмотрел в лицо Александру совершенно мученическими глазами, — Ты-то Смертным никогда не был, в отличие от тех же Тиббель и Рижского. — Ааа… Ты про мой с Атиллой уговор? — Да. Установилось продолжительное молчание. — А ты точно хочешь знать? - как-то сразу весь смутился и растерялся великий тысячелетний Белый демон Анхель. — Да, — непоколебимо стоял на своем Гойтх. — Нет, я не могу, — Ольсен отчаянно пытался сдать на попятную, но было, кажется, уже слишком поздно. Гойтх прищурился и положил левую руку на запястье Ивана. — Это к делу не относиться, — в последний раз он попытался уйти от ответа. — У тебя пульс участился. — Нет. — Иван? Ольсен сделал глубокий вдох. — Скажи то, что тебе подсказывает твой разум. Стройная фигура Ольсена окаменела, кажется, его сердце разрывало кровотоком сосуды, а руки и плечи мелко задрожали. От необходимости отвечать его спас Рижский. Вошедший оглянул развернувшуюся картину и ойкнул, — Отец ты мой, простите ради Бога я не хотел, всё-всё я ухожу, — он уцепил первую попавшуюся под руку кружку из чистых и ретировался, прикрыв за собой дверь. Но Ольсен остался неподвижным, и Александр следовал его примеру, но выглядел при том недоуменно. — Олег, я знаю, что ты там, — спустя минуту сказал Иван, сидящий спиной к двери с ветражными вставками. Рижский осознав, что его расскрыли с виноватым видом показался на кухне. — Черта ради ты так делаешь, — возмутился красный как рак Гойтх. — Вы двое — самые милые стесняшки, которых я только видел, — добродушно рассмелся тот и спустя немного времени поставил на стол три кружки крепкого Эрл Грея, — А это, для того, чтобы вы, — он тыкнул поочередно на Гойтха и Ивана, — не уснули на работе. Но ближе к делу: Катерина вернулась сегодня только под утро, Атилла, как всегда, черт знает куда пропал, но не суть — я успел выведать у неё кое-что касаемо их вчерашней вылазки… * Ночь бушевала, мрак нес нас далеко вперёд. Ни черта не видно, но Атилла уверенно держит меня за руку, ведёт нас сквозь черный ночной воздух, мороз забирается под самую кожу, я, кажется, уже даже не чувствую щек и носа, кончиков ушей и пальцев на всех четырёх конечностях. Наконец, тьма расступается, мир перед моими глазами обращается голубоватой дымкой и мы идём по длинному больничному коридору, перед тем влетев в закрытое окно, при том не произведя ни малейшего звука, словно мы прошли сквозь стекло. Хотя почему «словно»? Зелёные лампы на стенах не зажжены, только в конце крыла горит маленькая темная лампа на столе. Одна из дверей распахивается — на пол падает резкий жёлтый свет. Из сто шестой палаты выходит молодой медбрат и высокий врач, они тихо переговариваются, и мы успеваем зацепить краешек разговора, а после, когда дверь закрывается за их спинами, проскочить внутрь, — …Алексей, мы после реабилитации его в психиатрическую отправим, подготовь документы. Если сам не подпишет, заставь подписать… Мы оказываемся в палате, и Атилла кивает мне, чтобы я погасила свет. Тотчас помещение погружается в темноту, а в большое холодное окно льется оранжево смуглый свет улицы. Когда мои глаза попривыкли к темени, я различаю в полумраке выразительный силуэт Атиллы, склоненный к неподвижному телу молодого человека. — Атилла, а как ты его нашел? — Его Дух сам позвал меня. Я думаю, ты тоже должна была это почувствовать. Я подхожу ближе и тут же отворачиваюсь, не в силах выдержать, о нет, не вида увечий, а то, как близко к поверхности его внутренний стержень, — Он, по меньшей мере, везунчик: не умер, спрыгнув с пятого этажа. — Да-м, переломаные ребра, кровоизлияние в грудной клетке, множественные переломы конечностей и позвоночника, черепно-мозговая травма — словом, набор исследователя крыш сталинок Фрунзенского района. Однако при всем своем напускном безразличии, Атилла едва уловимо волновался, весь обратившись в зрение и слух, он не сводил глаз с выглядывающей из-под одеяла ключицы и части плеча. Я протянула руку к неподвижному Осинцеву, даже не совсем осознавая зачем, но Атилла тут же хлестко ударил по моим костяшкам, — Мы должны помочь, мы можем… — шепотом обратилась я к нему. — Ты несёшь полнейшую чушь, Тиббель: то, что мы здесь, уже заставит его Дух выйти, это лишь дело времени, — зло прошипел он. Прошло минут с пятнадцать после этой своеобразной перепалки, когда послышался резкий шорох. Тутже больной встрепенулся, открыл измученные невидящие глаза, а из его горла послышался свистящий хрип. — Сейчас! — скомандовал Атилла, уступая место по левую руку от себя Катерине. * Отчего-то мне захотелось оставить эту запись, что я сделал больше трёх недель назад. Это был отрывок из стихотворения Бальмонта о мертвых кораблях, а сразу за ним — моё краткое послесловие. Красивая прописная «К» рядом с фамилией автора — я цепляюсь взглядом за каждую деталь уходящего для меня мира.       Невероятно глупых жест оставлять листочек из личного дневника, учитывая, что никто, кому бы действительно нужно было её увидеть — не прочитает ту краткую мою исповедь. Я вновь пробежался глазами по красивым лёгким строчкам и выдрал страницу, в дневнике я исписал всего парочку первых листов, но в сохранности остальных не было особого смысла: какой-то список, какой-то рецепт, какая-то заметка в уголке — все это не важно, когда ты уже сплотился с одной страшной мыслью. Я разжимаю окоченевшие и совершенно белые пальцы, и дневник шелестя страницами подает вниз, медленно, словно само время перестало идти в привычном темпе.       Мысли невольно нашли на размышления о судьбе моих кошек: кто о них теперь позаботится? Те люди, которым я три дня назад, когда приводил все свои дела в порядок, отдал своих подопечных, не вызвали у меня особенного доверия. Что теперь с ними будет? «Неважно. Всё теперь неважно.» отвечает мне мой внутренний голосок. А вот ещё мысль, навязчиво лезет в голову — ладно, что уж — проходи, не стесняйся. Голосом Алины Юрьевны, моего лечащего психиатра: «Просто помни: суицидальная попытка это намного более худший исход, чем факт самоубийства. Во всех смыслах.»       Я сажусь на край утеплённой технониколью крыши, отбрасывая лишние сейчас размышления, которые приносят лишь душевные беспокойства, свешиваю ноги, смотрю на город. «Красиво. Самый лучший день, чтобы свести счёты с жизнью. Хотя нет, чертов четверг, ненавижу этот день недели. Но это и не важно. Вообще, осталось ли в этом мире хоть что-то для меня сейчас?» От последней мысли в моём внутреннем монологе по моей щеке катится одинокая горячая слеза, а за ней и другая: ничего, перед смертью можно хорошенько предаться сладостям жизни. «Боже, как прекрасен этот мир, как это красиво, как хорошо, как холодно, как светло…» Но тут я понимаю, что ещё немного и я передумаю, поэтому встаю на самый край и стараюсь не смотреть вниз, чтобы видеть только ледяную дымку над городом и ослепляющее солнце. Если я не решусь сегодня, то, наверняка, просто сойду с ума завтра. В конце концов, днём раньше или днём позже — не важно, когда-нибудь это должно было случиться: а я свой выбор сделал. Внизу уже есть зеваки, что заметили меня на крыше, что уже подобрали мою пустую, как и я сам, книжку, тыкают в меня пальцами, отходят подальше от схода крыши, что-то кричат мне. Но для меня все эти крики, словно на чужом языке: не могу понять ни слова. Я нервно сжимаю скомканную бумагу в руке, к горлу из желудка поднимается удушающая тошнота. Толпа внизу визжит. И я, наконец, делаю шаг. В последний момент, когда я уже чувствую, что лечу вниз, хочу извернулся и поймать руками карниз, но чуть промахиваюсь, мои обмороженные пальцы окончательно соскальзывают.

«Точно саркофаги, глыбистые льды

Длинною толпою встали из воды.

Белый снег ложится, вьется над волной,

Воздух заполняя мертвой белизной.

Вьются хлопья, вьются, точно стаи птиц.

Царству белой смерти нет нигде границ.»

К. Бальмонт