Чёрт, за что я так моногамен?!

Сперма стекает по внутренней стороне бедра, капает на простыню, впитывается и оставляет некрупные потемневшие от влаги следы. Она физически ощущает, как тепло, густое, струящееся невесомой патокой, вытекает из нее как в замедленной съемке — в такие моменты ей и самое хочется замереть, сфокусироваться на приятном, щекочущем изнутри ощущении остывающего после оргазма, своего и чужого, тела. Где-то далеко-далеко в своей вселенной Люмин считала, что конец внутрь без защиты — дурной тон в сексе, безвкусная фетишизация очевидного и ожидаемого. У нее были мужчины и тогда, но ей казалось смехотворным устраивать праздник-смотрины из-за факта, что они любом случае рано или поздно кончат. Внутрь или нет — ей раньше было особо без разницы, Люмин нравился секс, нравились свои партнёры, но совершенно точно не нравилась эта общемужская слабость, взращённой фильмам соответствующего содержания. Многим, если не сказать всем, нужно было фактическое доказательство полученного удовольствия, что может сыграть эту роль лучше, чем собственная сперма, да еще и аппетитно капающая с губ любимой женщины. Люмин была сексуальным скептиком — если ей не понравилось, ей доказательства обратного были не нужны. Кончить — это еще далеко не успех в процессе и после. Ее нынешний бойфренд, тейватский доктор, однажды вообще доказал, что сделать это можно даже от того, что тебя хорошенько придушит властная красавица — но это же никак не отменяло факта, что Люмин его душила, и что если бы такой кульбит попытались провернуть с ней, она бы, скорее всего, сломала ему нос. Но ее сегодня увлекло зрелище растекающейся по коже спермы — снаружи было не так много, можно было легко собрать остатки пальцами. — Бездна, только не делай этого… — он, заметив, что она решила учудить, раскрасневшись закрывает глаза руками и отворачивается, — Какой ужас. Зачем ты это сделала. Люмин с победой в глазах оглядывается на него через плечо, утирая тыльной стороной ладони губы. — Слабак. В моем мире и не таким страдают. — Тебе не обязательно повторять в постели каждую отвратительную хрень из-за ностальгии по дому, — комментирует Дотторе и от греха подальше натягивает на ее раздвинутые ноги одеяло, — Не делай так больше. — Я тебя как-то душила по такому же поводу как миленькая, — напоминает Люмин, не прекращая веселиться. — Я тебя об этом не просил. Ты на меня тогда почти напала. — Да-да, так уж ты сопротивлялся, что чуть не умер в кровопролитной битве, — она смеется, и Дотторе в ужасе неотрывно наблюдает за ее влажными губами, которые медленно обводит язык. Он снова покрывается алыми пятнами, — В моем мире есть название этой штуке, кстати. — Так все, мы закончили, — Дотторе снова отворачивается, принимаясь шустро натягивать рубашку и перебирать ломающимися пальцами пуговицы. — Никогда не догадаешься, как называется. — Остановись пока меня не вырвало, умоляю, остановись, мне неинтересно, кля… — Кремпай. Понял, да? Дотторе изумленно поворачивается, забывая и о приступе мерзости, помноженной на культурный шок, и о не до конца застегнутой рубашке. — Ты шутишь? — Нет. <Это же визуально похоже на кремовый пи… — Бля-я-ядь… — он падает лицом в подушку и закрывает руками уши, отвечая оттуда приглушённо, — Я больше никогда в жизни не заговорю с тобой про твой мир. — И зря… — Люмин поднимает упавшие на кровать рядом салфетки, и, скинув с себя одеяло, избавляется от остатков, — Мы неплохие ребята. У нас весело. Тебе бы понравилось, особенно молодому. — Нет, не понравилось бы. Я ненавидел секс всю молодость. Люмин, не оборачиваясь, закатывает глаза. — Почти поверила, давай еще раз. — Под сексом понимается секс с проникновением, — поясняет он, — До тебя мне вообще хреново было от этого. Можешь взять медальку. Женщина тут же останавливается, от неожиданности комкает салфетку в кулак. По скрипам кровати она чувствует, как за ее спиной он поворачивается и сверлит ей взглядом затылок, ожидая реакции. — Надеюсь, ты сейчас не собираешься вывалить очередную свою травму, разгребать которую я не обязана, но буду, потому что посчитаю себя бесполезной в наших отношениях, если не попытаюсь? — кидает та через плечо. — Нет никакой травмы, — спокойно ответил мужчина, подсаживаясь ближе, и боднул ее головой в шею, — Иногда людям просто что-то не нравится без тяжелой предыстории. И я был уверен, что так и проживу счастливо свою жизнь — я, в принципе, был очень счастлив. — Сколько тебе лет сейчас, напомни? — Тебя расстроит эта цифра. — Ну? — Тридцать шесть. — Хочешь сказать твои мистические «девчонки», которых ты так часто упоминаешь с тоской в голосе, никогда не… — Ты опять начинаешь? — Люмин чувствует, что он рассеяно улыбается, поглаживая ее руки, — Каждый раз думал, что больше никогда и ни за что. Какое-то сплошное мучение. Каждый раз — никогда и ни за что. Люмин очень не вовремя вспоминает, насколько часто Дотторе потакает безропотно ей в ее потребностях, но сам инициативу проявляет только во внешних ласках — пальцами, языком, прикосновениями, словами. По груди резануло тревожное, очень-очень нехорошее чувство растущей вины: она ведь даже никогда толком не интересовалась, чего в сексе ждет он от нее, что хотел бы попробовать или повторить, убрать или добавить. Когда она хочет, он просто говорит «как скажешь» и снимает брюки. Его такая покорность, идущая в разрез с истинно анархо-бунтарским характером, впервые показалась ей подозрительно нездоровой — будто бы все это время мужчина был ее прислугой, готовой приласкать в нужный момент и ретироваться, когда терял по завершению актуальность. В ее мире даже существовал термин — серое изнасилование. Люмин изначально была сильной, она всегда была сильной достаточно, чтобы защитить себя даже от такой угрозы, она ставила себя выше всего и всех, думая, что поступает верно — она и поступала верно, но не переборщила ли? Дотторе был тоже чертовски сильным мужчиной. Но ей на ум уже приходила эта мысль сегодня: кончить — еще не значит быть довольным, удовлетворенным, счастливым. Это не значит, что ему нравилось быть с ней. Мог ли он в теории настолько безрассудно увлечься заботой о чужом теле, о любимой женщине, что на радостях положил на кон свое без задней мысли о том, насколько это неправильно? — Тебе и сейчас не нравится? — Люмин поворачивается, серьезно смотря на него. Предвестник хлопает глазами и тут же нахмуривается. — Нет, мне с тобой хорошо. Ma fille ! — он берет ее за плечи, прижимая к себе, — С тобой как-то сразу получилось, я даже ни разу не ловил себя на мысли, что мне физически плохо. Ну, до сегодняшнего дня, пока ты не начала при мне трапезничать. — Ну извини, — Люмин обхватывает его, целуя до куда дотягивается, — Прости-прости-прости, я не знала, я больше не буду. Дотторе посмеивается, словно от щекотки, а потом до него доходит к чему она так расчувствовалась на пустом месте. — Так. Минуточку, детка. Он отдаляет ее от себя, внимательно оглядывая. — Ты опять что-то в голове додумала, чтобы в очередной раз сжить себя со свету из-за чувства вины? Я прав? Девушка пожимает плечами, смущенно смаргивает в пустоту. И когда он наловчился так быстро считывать ее? — А как ты хочешь в следущий раз? И когда хочешь? Я не гарантирую, что соглашусь на все твои штучки, но… Давай попробуем.