Крысолов и расстроенное пианино

      

No way I'm lost with you, 'cause I can find

Anything I want to, with you by my side

This love ain't all brand new, 'til the end of time

I wanna be with you, baby, until I die, yeah

      

Я ни за что не пропаду с тобой, потому что

Могу найти всё, что мне нужно, если ты рядом.

Эта любовь не нова, но до скончания времён

Я хочу быть с тобой, детка, пока не умру.

— Trippie Redd — Til The End of Time

                           У Пети на носу сольный концерт. Не первый, конечно, но волнение, тем не менее, никуда не отступает. Как всегда, хочется показать максимум, выложиться по полной и прочее, и прочее. Для этого голова должна быть свободной, а в мыслях крутиться только ноты. Вот только…              Вот только Андрей так и не рассказывает, что с ним происходит.              «Не бери в голову, у тебя концерт».              «Забей, потом всё обсудим».              «Я устал, давай сегодня просто помолчим. Сыграешь для меня?»              И Петя играет, отложив наушники и сосредотачиваясь исключительно на перемещении пальцев по клавишам. Мелодия стройная, сильная, почти оглушающая — то, что нужно для большого концертного зала. Чтобы аудитория слушала и упивалась музыкой, чтобы не отвлекалась ни на что ещё.              Когда Петя ходит на чужие концерты, он любит закрывать глаза, чтобы ничего не мешало ему слышать ноты, как они есть. Чтобы они сплетались в воздухе и вибрировали в барабанных перепонках, вызывая те или иные эмоции глубоко внутри. Он пытался научить Андрея впитывать музыку также, но тот оказался не то чтобы ценителем. Закрытые глаза и приятная мелодия сработали не так, как хотелось Пете — вместо того, чтобы зарядить его и вдохновить, они убаюкали. Петя понял это только тогда, когда ему на плечо мягко опустилась кудрявая голова, напугав его.              Он даже не злился: настолько мило выглядел Андрюша с надутыми во сне губами и подрагивающими ресницами. По-ангельски. Поэтому Петя просто сполз немного по креслу, чтобы другой мог устроиться поудобнее.                            В тишине гостиной отчётливо слышно андреево расслабленное дыхание.              — Сыграй что-нибудь своё, м? — просит он с дивана.              — А ты не заснёшь? — поддразнивает Петя, перебирая нотные листы. У него есть кое-что, но он хотел представить это на концерте.              — Эй, — возмущается Андрей, — я даже не закрывал глаза!              — Странно, не скажу, что у тебя было время хорошо выспаться ночью…              Андрей знает, что это провокация, но всё равно покупается. Как всегда. Это просто игры, в которые они привыкли играть.              — Не скажу, что это того стоило, — кидает он ответную шпильку.              Петя смеётся. Пальцы приглаживают лист с рядами нот и перемещаются на клавиатуру. Он расправляет плечи и начинает игра-              — Она грустная? — перебивает Андрей неожиданным вопросом.              Это Петю стопорит, удивляет.              — Я думал, тебе не принципиально.              Андрей пожимает плечами и поплотнее заворачивается в пушистый розовый плед. У него есть тяга к совершенно рандомным вещам, и этот плед — прекрасное тому доказательство. Он им нужен был до ужаса, Андрей таким жалобным взглядом на Петю в магазине смотрел, что тот особо и не противился.              Примерно таким образом у них появились и игрушки в виде гусей, какие-то странные подвесы-обереги с глазами («Жуть какая, Андрюш» — «Ты ничего не понимаешь, это концептуально!») и заварочный чайник-лягушка с чашками-лягушатами. Видимо, внутри каждого взрослого мальчика живёт диснеевская принцесса.              — Не хочу грустную, — упрямится он. — И так хватает. Давай что-нибудь бодренькое, Петь. А то правда усну!              Последнее прозвучало, как угроза, но кто такой Петя, чтобы не подчиниться просьбе любимого? Он давно и безнадёжно, поэтому приходится полистать ещё немного.              Он обязательно сыграет то, что хотел изначально. Потому что именно это произведение — только для Андрея. Посвящать кому-то музыку романтично только в теории. На деле много неувязок. А если не понравится? А если будет лишним? А если он заснёт — он ведь может — и не прочитает того, что заложено в мелодии? У Пети вопросов — выше крыши, а Андрей ответов почему-то давать не хочет, руками-ногами отпирается и губы дует, как ребёнок.                                   Андрею и самому молчать не нравится. Но пока иначе никак. Откровенно говоря, времени, чтобы подумать и объяснить своё настроение, нет. Утренние поездки в метро не считаются, там иногда чужие мысли мешают. На работе завал ужасный, дети катаются, дети прыгают, дети падают и громко плачут. Андрей смотрит на это, комментирует, подсказывает и тоже хочет громко плакать, но его не поймут. Ни дети, ни остальная команда.              Короче говоря, настрой у него вообще неважный. А тут ещё Женя.              Женя, кстати, молодцом держится. Сразу видно — вырос. Если в двадцать лет он после марковой шоковой терапии ещё несколько недель сопли размазывал, прежде чем свыкся с мыслью, что, мол, ну да, мне нравятся парни, то теперь очухался за два дня. И твёрдо заявил, что кроме Марка ему никто не нужен и он его только и ждал. И что-то про судьбу пытался лепетать.                     — Идея — хуйня, Жень, — откровенно говорит ему Андрей в очередной раз, когда тот воодушевлённый звонит после «свидания». — Ну какие отношения с Марком?              — Я не знаю, если честно, — отвечает Женя, прихлёбывая кофе. В будний день алкоголь забанен. — Но мы же просто попробуем.              — Пробуют в семнадцать лет, а в двадцать восемь уже надо бы чего-то… ну, попроще.              — Намёк на то, что я старый?              Андрей устало трёт лоб и тяжело вздыхает. Иногда Женя умничает слишком много, а иногда — наивный, кошмар просто. Вообще не понятно, как все эти крутые бизнес-издания считают его мудрым и взрослым человеком.              — Намёк на то, что тебе надо лечить голову.              — А я, по-твоему, чем занимаюсь? Прихожу с психологу, сижу молча час и он мне такой: «С вас пять тыщ»? Мы с Марком оба работаем над этим. Вместе.              — Работаем вместе, — передразнивает Андрей. — Он даже с работы до сих пор не уволился. Если это можно вообще так назвать.              На это возразить нечем, и он это знает. Андрей честно старается увидеть хоть какие-то перспективы развития их «отношений», но они все заканчиваются там, где начинается работа Марка в эскорте.              — Я его не тороплю, — просто отвечает Женя. В голосе едва-едва скользит тоска, но — к удивлению Андрея — ни капли недовольства. Его всё устраивает? — Мы решили, что как будет готов, уйдёт. Пока так.              Андрею кажется, что его друг или тупой, или ну очень тупой. Он переводит взгляд на Петю, меланхолично помешивающего чай перед собой. Пальцы свободной руки что-то тарабанят по столешнице, а взгляд подёрнут дымкой. Андрей не уверен даже, что он воспринимает их разговор, но хочет верить, что если бы прислушался — встал на его сторону.              — Как хочешь, короче, но я с твоим психологом согласен. Мне Марк не нравится.              Петя на последней фразе оживает и что-то бормочет себе под нос. Андрей приподнимает бровь, подходит и стучит его по плечу, мол, чего ты?              — Он тебе и не должен нравиться, — тихо повторяет он, поднимая взгляд. — Это же женин выбор.              Андрей почти задыхается от возмущения и шипит сквозь зубы «предатель». Петя жмёт плечами и возвращается к своему чаю. «Чтоб он у тебя остыл!» — в сердцах думает Андрей.              — Ладно, я тебя понял. В очередной раз ничего хорошего от тебя не услышал, большое спасибо.              — Я думал, что дружба строится на честности. Я тебе честно говорю, что обо всём этом думаю.              Женя хмыкает в трубку. Слышно шарканье ножек стула по кафелю кухни, звон чашки, поставленной в раковину.              — Поддержка — ещё одна важная составляющая, подумай на досуге. Бывай! — не дожидаясь ответа, Женя завершает звонок, оставляя Андрея с приоткрытым ртом и застывшим в глазах удивлением.              Он садится рядом с Петей за стол.              — Он сбросил меня! Прикинь! — возмущается и тянется за петиной ладошкой. Касается кончиками пальцев костяшек и бездумно водит в поисках успокоения.              — Ну, а что ты хотел? На его месте, я бы тоже тебя скинул, — спокойно говорит Петя.              «Предавший однажды — предаст не единожды». Теперь Андрей понимает, что это значит. Он ведь так переживает за — на минуточку — лучшего друга, не хочет, чтобы тот снова страдал, не хочет слышать его истерики и завывания. У него самого переживаний, блин, выше крыши, пусть хоть у кого-то их не будет.              — Не закипай только, amour, — сразу ловит его настрой Петя и берёт за руку, переплетая пальцы. Андрей дёргает ладонью, пытаясь вырваться, но другой не позволяет, поднимая их сцепленные руки к губам и успокаивающе целуя. — Ты сам сказал — ему двадцать восемь лет. Он уже не маленький во всех смыслах, а ты ему не мать. Он сколько там плакал-мечтал об этом Марке? Восемь лет? — Андрей кивает медленно. — Если бы он за восемь лет вдруг захотел спокойной жизни, давно бы нашёл себе кого-нибудь. Даже в России. Мы с тобой вообще-то сами там и начали встречаться, не забыл ещё?              — Блять, но он же эскортник. Он к нему на вызов приехал, — слабо пытается возражать Андрей.              — И что?              — Ну, как что, Петь? Это, типа, стрёмно.              — Это его работа, он получает за это деньги. Понятно, что это не тот род деятельности, который шибко обществом одобряется, да и в трудовой книжке ему вряд ли стаж пропишут, но тем не менее. Отъебись от человека, — он прижимает их руки к своей щеке. — От обоих. Пусть сами решают свои дела.              — Если он опять позвонит мне в слезах… — начинает было Андрей.              — Ты опять возьмёшь трубку и будешь слушать, — не даёт закончить ему Петя. — Мозги ему вправляют специальные люди, которые за это немаленькую денежку получают. От тебя требуется дать выплакаться и сказать «всё будет хорошо».              — Да ну тебя, Петь, — бурчит Андрей.              — Это ещё почему?              — Чересчур логичный.              Он пожимает плечами и снова целует тыльную сторону андреевой ладони.              — Кто-то из нас таким и должен быть, иначе бы мы сошли с ума. Будешь чай? — начинает подниматься из-за стола.              Андрей кивает и отпускает его руку, чтобы упереться локтями в стол и подпереть кулаками подбородок. Он знает, что Петя прав. Его хоть и бесят петины порывы всезнайства, но он всегда остаётся в восхищении. Кажется, что любую бурю можно пережить, если у руля такой капитан, как Петя. С ним в шторм отчалить не страшно, хотя Андрею бы не хотелось проверять на практике.              Петя прочищает горло, привлекая внимание. Словно Андрей может смотреть куда-то, кроме него. На кухне больше интересного ничего и нет.              — Ну так, — буднично начинает он, — может всё-таки расскажешь, с тобой-то что? Что, Андрюшенька, невесел? Что головушку повесил, м?              Андрей фыркает. Это даже не смешно.              — Сумерки, Конёк-горбунок, а дальше что?              — Дальше я добавлю тебе сахар — ты же с сахаром чай будешь, да? — и залью заварку кипятком. Могу водичкой холодной разбавить, но чайник уже не особо горячий. И пока я всё это буду делать, ты расскажешь мне, что тебя тревожит, иначе я не отдам тебе кружку.              — Я из твоей попью, — парирует Андрей.              Петя качает головой и продолжает ласково ему улыбаться, оборачиваясь через плечо. Он достаёт одну из лягушачьих кружек с верхней полки.              — У меня зелёный без сахара, ты такой не любишь, cher, — говорит он. — Так что прошу всё-таки ответить на мой вопрос.              С Петей непросто, но в этом есть свой шарм. Он ведь под кожу залезет, если захочет правду вытянуть, есть у него какая-то совершенно невероятная способность так мягко на человека давить, что он сам и не замечает, как раскрывает все карты. Андрей сопротивлялся дольше всех, броню не опускал, к себе не подпускал. Но терпение у Пети воистину ангельское.              Петя нашёл к Андрею особый подход, а тот научился открываться кому-то, кроме Жени. Но с Женей всё не так, он в душу лезть не будет, если почует сопротивление. А Петя настырный, как чёрт. Прилипчивый, приставучий, зато любящий так крепко, что своему счастью иногда не веришь.              — Мне не нравится, — совсем тихо говорит Андрей, но так, чтобы Петя слышал, — что ты так к этому прицепился. Я же сказал, что расскажу как-нибудь потом, м? Значит, расскажу.              Он старается звучать как можно более аккуратно, но понимает, что непременно заденет Петю этими словами. Потому что тот правда волнуется, переживает. Андрей угадывает это в его осторожных движениях, в уступках, на которые он идёт, в мягких словах и нежностинежностинежности, которой он его окружает.              Андрей ничего от него не скрывает, что бы Петя там не думал. Сказать-то хочется, а слов подобрать не можется. Чувство, честно говоря, совершенно отвратительное.              — Мне просто нужно, ну, ещё немного времени. Я думал, что ты это понимаешь.              По тому, как петина рука замирает над сахарницей, Андрей понимает, что последняя фраза сделала ему больно.              Более понимающего человека, чем Петя, в мире, наверное, больше не найти. И он весь такой прекрасный и единственный ему, Андрею, достался. А он предъявляет ему за это самое понимание.              Андрею чуточку стыдно, но что-то тёмное и противное внутри говорит, что он не сказал ничего такого. Как там модно сейчас говорить? Он отстаивает границы, во.              — Ладно, Андрюш, — голос звучит хрипло и как-то приглушённо. Словно слова Пете даются тяжело. — Тебе сколько сахара?              — Две, пожалуйста, — сглатывает Андрей.              Бури не будет. Ураганы и тайфуны устраивает обычно он сам, от Пети взрывов эмоций не дождёшься. Не бесчувственный, просто сдержанный. Человек-самоконтроль. Если Андрей стремился контролировать всё вокруг, то Петя держал в руках только самого себя, а остальное оставлял судьбе, внешнему миру и другим людям.              Из них двоих только Петя верит в судьбу. Андрею кажется, что свою он строит сам. Ну, хочется верить.                            Петя ложится спать позже, чем обычно. Андрей успевает принять душ, переодеться в понтовую полосатую пижаму и почитать при свете ночника. Он чувствует, как под чужим весом прогибается матрац уже перед тем, как заснуть. Рядом неспокойно ворочаются.              Он ощущает горячее дыхание у виска, сухие губы касаются кожи и волос, а тихий шёпот опаляет ушную раковину:              — Я всё понимаю. И буду ждать, amour. Mon amour avec les yeux bleus.