Крысолов и расстроенное пианино

      

Quien te haya enviado ya sabía

Que serías en mí ángel que esperaba

Para ser al fin alguien feliz.

      

Тот, кто послал мне тебя, знал,

Что ты станешь ангелом, которого я ждал,

Чтобы в конце концов стать счастливым.

      

David Bisbal — Cuidar Nuestro Amor

                    «Нахрен букет,» — думает Андрей, когда за ними с Петей наконец закрывается дверь гримёрки и цветы тяжело выпадают из руки последнего. Это совсем не большое помещение. Перед выходом Петя выключил верхний свет и оставил только подсветку у зеркала, так что атмосфера — более чем интимная. Столик, стул рядом с ним с накинутыми поверх джинсами и свитером, небольшой диванчик, на котором лежит разобранная Петина сумка, и пустая напольная вешалка. В углу свалены букеты и пакеты с подарками, которые передали благодарные и восхищённые зрители и которые Манон уже успела оперативно перетащить из-за сцены сюда.              Андрей прижимается губами, грудью, руками к Петиным, и поцелуй получается каким-то отчаянным. Он не сможет хоть когда-либо дать ему больше, чем дал ему Петя за один этот вечер.              — Андрей-Андрей, ти-ише, — воркует Петя, вырываясь из поцелуя. Он мягко кладёт руки Андрею на плечи и пытается поймать взгляд. Пальцами ведёт по чуть влажной шее, большим по подбородку.              Андрей уверен, что у него всё ещё красные глаза, поэтому их старательно отводит.              — Тебе понравилось? — спрашивает Петя.              — Мне кажется, — мямлит Андрей, борясь то ли с собственным сбившимся дыханием, то ли с быстро колотящимся сердцем, — это очень глупый вопрос. — Ему хочется целоваться-обниматься-крепче-жаться, а не разговаривать о чём-то серьёзном сейчас. После выступлений всегда время закулисных непотребств.              — Ну-у-у, — тянет другой, — спрашивать о своём творчестве это не глупо.              Андрей вздыхает и закатывает глаза. Сдаётся, отступает на шаг и опирается спиной о прохладную деревянную дверь. Облизывает влажные губы, собирая Петин вкус.              — Мне так понравилось, Петь, что я расплакался. Это было… типа, гениально. Я не знаю, у меня плохо с выражением эмоций. Мне правда очень понравилось и это… Ты правда написал для меня?              Петя угукает и крутит головой по сторонам. Замечает Андреев букет на полу, почти недовольно цокает языком и понимает его.              — Надо бы в воду поставить, — бормочет себе под нос, игнорируя последний вопрос.              Андрей знает, что Петя собой очень гордится. Он всегда с королевским спокойствием принимает похвалу, внимательно слушает критику, улыбается в ответ на совершенно нелепые комплименты. Он любит себя в меру, и этому Андрей у него до сих пор учится.              — Пе-е-етя, — тянет Андрей, беря того за руку и обращая на себя внимание, — ты не ответил. Ты правда написал это для меня?              — Мне кажется, это очень глупый вопрос, — парирует Петя, издевательски щуря глаза и морща нос, но руку не отпускает, а только переплетает пальцы и тянет Андрея на себя. — Вряд ли у меня где-то ещё есть голубоглазая любовь.              — Приятно слышать, — плывёт Андрей за Петей в сторону дивана.              Букет ложится на гримёрный столик, а Петя приземляется на диван. Он дёргает Андрея и тот опускается боком аккурат ему на колени. Андрей находит себя в коконе по имени «Пётр Гуменник», но совершенно не чувствует себя пойманным. Скорее найденным, прирученным, приласканным.              Петя гладит по плечам, по спине и опускает руку на бёдра, чем вызывает вполне объяснимые мурашки у Андрея. Он чувствительный до ужаса, когда дело касается Пети. Или когда Петя касается его.              — Но если тебе так нужен ответ, то да, я сочинил эту мелодию для тебя, — мурлычет он куда-то Андрею в плечо и мягко целует шершавую ткань.              Андрея кроет. Он планировал перейти к десерту после того, как они вдвоём выпьют вон ту бутылочку вина, которую Пете подарила премилая женщина из «постояшек», но терпеть уже как-то не хочется. Прежде чем они скрылись за дверью гримёрной, Манон вполголоса предупредила их, что театр закроется часа через полтора. Чтобы они не рассиживались, если что. Был однажды неловкий случай, благо замок комнаты закрывался и несчастная уборщица не увидела больше, чем ей положено. Зато наслушалась… явно не той классики, которой она ожидала от пианиста с афиши на входе. Скорее что-то чуть более древнее и животное, чем перебор клавиш в определённой последовательности. Упс.              — Когда..? — только и может выдохнуть Андрей, потому что чужая ладонь пробирается под пиджак и гладит горячую спину через ткань рубашки.              — Когда написал? — со смешком уточняет Петя.              Андрей кивает, чуть подаётся назад и напрягает мышцы, реагируя на прикосновения.              — Пару месяцев назад? Что-то вроде того, — говорит Петя и одновременно с этим резко сжимает мягкое бедро, выбивая у Андрея тихое «ах».              — Почему не играл до этого?              Петя продолжает водить по бёдрам, но отстраняется от плеча и откидывает голову назад. Немного жуёт губу и рассматривает тени на потолке.              — Не знаю, хотел сделать сюрприз, наверное. Я как-то начинал играть, но ты попросил что-нибудь пободрее. Пришлось играть на концерте, чтобы ты не смог отмазаться, — шепчет он, пока Андрей широко распахивает глаза и впивается взглядом в его лицо.              — Я правда такое сказал?              — Ну, да-а, — тянет Петя, приподнимая голову и с прищуром глядя на него. — Было немного обидно.       Кажется, у него краснеют уши.              — Я могу как-то загладить свою вину? — Андрей прикусывает губу. Ему правда неловко. Ещё бы — он отказался слушать произведение, написанное специально для него.              Петя усмехается и устраивает обе руки на Андреевых боках, пальцами сминая ткань рубашки.              — Это звучит, как диалог из дешёвого порно. — Андрей морщится на этих словах, но Петя щипает его слегка. Он снова охает и чуть подпрыгивает. — Но мы сможем всё уладить сегодня. Уверен, что тебе даже понравится.              Когда ему не нравилось? Андрей такого времени не припоминает. Он перекидывает правую ногу через Петю, чтобы оседлать его, как следует. Чуть ёрзает обтянутыми в чёрные брюки ягодицами по напряжённым бёдрам. Уж что-что, а вину заглаживать он умеет, даже любит.              — Тогда сначала я буду целовать тебя, пока ты не попросишь пощады, — заявляет он важно.              Петя тихо хохочет. От карих глаз разбегаются лучики-морщинки, взгляд искрит.              — Никогда такого не случалось ещё, но попробуй. Нам ещё нужно будет успеть за собой прибраться. Я про букеты и подарки, — уточняет он. На всякий пожарный. Мало ли как Андрею захочется извиняться.              — Bien, — шепчет тот и наконец целует. Обхватывает ладошками лицо, нежит щёки, прижимается грудью ближе и напрягает бёдра, словно хочет раствориться в Пете полностью. Слиться с телом, или как там в сопливых романах говорят? Стать единым целым, во!                                   Манон предупреждающе постучит через час, когда от Андрея уже мало чего человеческого останется: яркий румянец, почти жалобные всхлипы и цепляющиеся за кожаную обивку дивана пальцы. Ей ответит Петя на удивление спокойным и почти не запыхавшимся голосом.              — Merci, Manon. Encore dix minutes, — скажет он.              Андрея хватит на две.                            

***

                           Андрей всегда скучает, когда Петя куда-то уезжает. Он, конечно, знает, что у музыкантов бывают прямо-таки турне, но про классических не как-то задумывался. Так что когда Петиным агентам после успешного концерта были вручены визитки и озвучены приглашения в другие города и страны европейского континента, он, мягко говоря, удивился. Мир музыки оказался куда более большим, чем он предполагал. Радовало то, что Петю наконец-то оценили по достоинству. Парижская консерватория — это прекрасно, но Андрей считал, что его муж достоин покорять мир.              А может быть, это были его собственные амбиции.                                          — В каком смысле, ты не очень хочешь?! — больше восклицает, чем вопрошает Андрей и делает большие глаза.              Петя вздыхает, тяжело-тяжело.              — Ну, ты тут один будешь…              — Хуёвая причина, следующая, — безапелляционно отрезает Андрей. Это бред чистой воды. — Мне двадцать восемь лет и… на сколько там тебе предлагают уехать? Полтора месяца? Полтора месяца без твоей заспанной моськи на соседней подушке я, так уж и быть, как-нибудь проживу. Ты же мне не няня, в конце концов.              — У тебя же Гран-при будет…              — Вот именно, я сам буду в разъездах. По-моему, всё за-ме-ча-тель-но совпадает, — по слогам проговаривает Андрей. — Ты в тур по городам, я в тур по этапам, встретимся на этом же месте, что думаешь?              — Я не знаю, — Петя подтягивает свои длинные ноги, чтобы свернуться калачиком на диване. Андрей молча пяткой пихает ему розовый плед. Тот натягивает его на коленки и устраивает на них же свою тяжёлую и умную голову. Не всегда прям умную, но в большинстве случаев — да. — В этом есть логика.              — Но что тебя смущает?              — Мы просто редко так надолго разъезжаемся. Это как-то… странно ощущается, — мямлит, играясь с кисточками диванной подушки.              Приехали, финиш.              — Но мы же ездили к родителям по отдельности, там, по тем же соревнованиям я катался, — недоумевает Андрей. — В чём разница? Для тебя?              Петя поднимает на него грустные глаза. Андрею приходит в голову, что тот ужасно похож на щенка, оставленного в коробке на улице в дождь. Только он сухой. Но взгляд — точь-в-точь.              — Полтора месяца — это до-о-олго, — тянет Петя. До этого самые длинные каникулы друг от друга у них длились… две недели? С половиной, если считать несколько дней, в течение которых Андрей приходил в себя после встречи с родителями и рассказа о том, что с Петей они не просто отличные друзья со школьной скамьи. В то время он спал, ел и тихо разговаривал сам с собой в душе, а Петя не знал, куда себя деть.              — Не так долго, если об этом не думать, — говорит Андрей. — Всегда есть телефон, в конце концов, а? Ты же хотел, чтобы тебя, твою музыку слышали. По-моему, возможность как раз такая.              Таким потерянным Андрей Петю не видел уже очень давно. Они пережили много моментов, прошли парочку кризисов в отношениях. Андрей психовал, его успокаивали. Петя психовал, его успокаивали.              — Если ты не хочешь, то тогда не надо, — мягко убеждает его Андрей. Он тянется рукой и гладит его колено. Петя задумчиво кладёт свою ладонь поверх и отводит взгляд.              — Я хочу. Это же реально возможность. Реальная и осязаемая, ну, выбраться за пределы Парижа. И не в смысле улететь обратно в Россию, — фыркает он. — И я понимаю, что смогу. Это же, — вздох, — дело всей моей жизни. Помимо отношений с тобой.              — Но? — спрашивает Андрей, потому что «но» должно быть.              — Но мы вроде как ещё не всё выяснили, а я не хочу оставлять тебя в таком состоянии. Ты задолжал мне разговор, с которым я обещал тебя не торопить, — еле разборчиво мямлит Петя. — Мне правда… тяжело будет уехать, зная, что ты себе тут что угодно ещё можешь надумать. Не то, чтобы я хотел тебя как-то контролировать, я всё понимаю, а если не понимаю, то стараюсь. Просто мне было бы спокойнее, будь я рядом. Ну… если что.              Он заканчивает очень тихо, и в комнате повисает тишина. Совсем не уютная. Скорее очень звонкая. Если бы упала иголка, это услышали бы по всему этажу.              Андрей чувствует, как сердце падает. Петя не обвиняет его, не принуждает думать быстрее, но он… боится. То ли за него, то ли его самого. И поэтому откладывает собственную жизнь. Ставит её на неопределённую паузу, подписывая кассету «воспроизвести дальше, когда Андрей созреет».              — Вот как, — выдыхает он.              — Я не хочу, чтобы ты понял меня не правильно, но ты уже начинаешь это делать, — мрачно замечает Петя и придвигается ближе. Он вскидывает руки, чтобы накрыть их обоих пледом с головой. — Прекрати.              — Нет, ты прекрати, — всплескивает руками Андрей и в маленьком пространстве немного не рассчитывает жест — попадает Пете по лицу.              «Ащщ,» — шипит тот и потирает «побитое» место. Робко улыбается и берёт Андрея за руки. Он чувствует себя ребёнком. А ему уже давным-давно не десять.              — Прекрати постоянно идти на жертвы ради меня. Я тебя люблю, я благодарен тебе, но меня ранит, если ты чувствуешь себя со мной… как в клетке?              — Это не так, — возмущается Петя. Кажется, нервы шалят у обоих. — Я никогда такого не говорил.              — Докажи тогда. Поезжай в это дурацкое турне, играй там свою дебильную классику и разбей много фанатских сердец, — цедит Андрей, и это звучит… зло. — Подписывай плакаты, стань грёбанной рок-звездой за роялем. Привези нам кучу бабок. А мне уже слишком много лет, чтобы меня опекать.              Петя присвистывает.              — Подростковый бунт? — вскидывает бровь он.              — Очень, блять, смешно.              — Да тише ты, — подлезает он вплотную. Под пледом становится жарковато. Майка Андрея липнет к спине, а градус, повышенный напряжением между ними, никак не способствует нормализации теплообмена. — Я не опекаю, а забочусь.              — Между этими понятиями есть грань, — ворчит Андрей.              — И я её нарушаю, по-твоему?              — Чуть-чуть.              Петя наклоняется к Андрею. Итак жарко, а он тут ещё дышит — прямо в лицо!              — Пообещай мне…              — Опять, — перебивает Андрей.              — Эй, тихо! — цыкает Петя. — Пообещай мне, что пока меня не будет, ничего не случится.              — Петь, мне двадцать восемь. Просто вслушайся — двадцать-сука-восемь. У меня будет ра-бо-та, я тоже буду кататься туда-сюда, понимаешь? Если ты никого себе там не найдёшь в туре и не будешь звать фанатов в гримёрку после концертов, то всё будет в порядке. Ты забавный, — добавляет Андрей. — Я тоже волнуюсь, но я верю в тебя, знаю, что это, типа, новый этап? Если бы я мог, то, наверное, бы поехал с тобой, чтобы тебе не надо было придумывать, для кого играть в конце. Но полтора месяца — это плёвый срок.              Петя кивает, потому Андрей — он точно знает — прав. А Петя настолько свыкся с ролью матушки-гусыни, что теперь боится выпускать Андрей из-под воображаемого крыла. Может быть, в этом и соль?              — Я поеду, — шепчет он и трётся носом от Андреев. Поцелуи по-эскимосски — это романтично, когда вы оба скоро задохнётесь в плену розового плюша. — Но в конце всегда буду играть для тебя.              — Договорились, месье Шопен.              — Фи, — морщится Петя, — предпочитаю «mon amour».                            Когда Петя возвращается из тура, дома его ждёт сюрприз. Помимо мнущегося в дверях Андрея, который с порога налетает не с целью расцеловать, а чтобы глаза закрыть.              — У меня для тебя подарок, — возбуждённо говорит он ему на ухо.              — В постели? — шутит Петя, и его тут же тыкают в спину.              — Ты невыносимый, в курсе? — Андрей подталкивает его дальше в квартиру, и Петя примерно понимает, что они двигаются в направлении гостиной. Он купил новый плед или ковёр?              Андрей за спиной тяжело вздыхает и останавливается. Ладошки, закрывающие глаза, слегка подрагивают. У Пети даже сердце начинает биться чаще от исходящего от Андрея волнения.              — Я знаю, что ты только что исполнил мечту и съездил в тур, — начинает Андрей, — но ещё знаю, что у тебя есть ещё, как минимум, одна. Если с туром тебе помогли агенты, консерва и прочие, и прочие, то другую я в состоянии исполнить сам. Особенно, после того, как детишки напривозили с этапов медальки для школы.              Петя слушает внимательно. Он догадывается, но хочет, что Андрей сказал всё, что задумал.              — Ну, с Богом, — под нос говорит Андрей. — Surprise!              Когда Андрей открывает Пете глаза, то первым делом тот видит… большое коричневое пятно. Зрение слегка плывёт, но он промаргивается и смотрит на это.              У стены их гостиной стоит блестящее, новенькое фортепиано. Небольшое, домашнее, на крышку Андрей прилепил дурацкий бант. Он подвинул рабочий стол, убрал пару напольных растений и убрал синтезатор в угол. Оно стоит, как влитое.              Петя не может поверить своим глазам. В нём борются два желания: поскорее полапать инструмент и поскорее полапать мужа. Побеждает второе.              Он оборачивается, чтобы увидеть яркую и широкую улыбку на лице Андрея.              — Та-да-а-а! — разводит он руками. — Оказывается, тренеры успешных спортсменов неплохо зарабатывают.              Петя полетает и целует его везде, где только может дотянуться: лоб, виски, переносица, кончик носа, красные щёки, подбородок и губы-губы-губы. Краткие клевки-поцелуи падают на лицо, а Андрей смущённо хихикает и пихается.              — Иди смотри, — между собственным смехом и Петиными чмоками говорит он. — Успеем ещё нацеловаться.              Петя отлипает также быстро, как прилип изначально, и подлетает к инструменту. Касаться его страшно, но на подушечках пальцев зудит желание это сделать. Он ведёт по изгибам фортепиано, по верхней крышке, играет с бантиком, вниз, гладит крышку клавиатуры.              — Под ней ещё… кое-что, — слышится из-за спины. Андрей ближе не подходит, даёт Пете время, чтобы самому исследовать подарок. — Открой, — призывает.              Петя слушается.              Поднимает тяжёлую крышку и пробегается взглядом по ровному ряду белых и чёрных клавиш. В самом центре лежит что-то светлое.              Сначала он даже не понимает, что это. Маленькая коробочка, белый с голубым. Что-то смутно знакомое, будто уже когда-то виденное, но не припомнит такие таблетки в их семейной «косметичке-аптечке». Осознание накатывает только тогда, когда он дрожащей рукой берёт второй за сегодня сюрприз. Вчитывается в ровные чёткие буквы.              Тест на беременность.              Быть этого не может.              — Это, конечно, чисто символически, — мнётся Андрей. — Мы же, ну… не можем реально это сделать. Хотя и часто пытаемся, — пытается шутить он.              — Что…? — у Пети даже слов не находится, чтобы выразить… шок? смущение? радость? Что должен чувствовать мужчина, которому дарят тест на беременность? Особенно, когда его партнёр — тоже мужчина?              — Я обещал же. Подумать, сказать, как буду готов.              Петя медленно моргает и смотрит на картонку в своих руках. Он не предполагал, что ему когда-либо придётся столкнуться с такого рода неожиданностью.              — И это мой ответ, — говорит Андрей. Слышны осторожные шаги по паркету. — Я хочу и я готов завести с тобой семью. Как это сказать, — усмехается, — сделать её на одного человека больше.              — Ты хочешь ребёнка? — сипит Петя. Воздуха в лёгких не хватает.              — Да, Петь. С тобой я хочу завести ребёнка. Ты говорил мне не сильно заморачиваться по поводу того раза, ну, помнишь наш новый семейный праздник? Но я заморочился. Typiquement. Пока тебя не было поговорил… кое с кем. Точнее, с кем только не говорил. С Женей обсудили, с психологом, с друзьями. Чёрт, — шумно выдыхает он, — мы всем тренерским составом катка разговаривали после работы пару раз. Кажется то, чего мне тогда не хватало, ещё до всей заварухи с детьми и акселями, это, кхм, реализованности в качестве отца. Звучит так, наверное, будто я начитался гугла и пытаюсь выдать желаемое за действительное. — Андрей прерывается, чтобы откашляться. Затем подходит совсем близко и опускает обе руки на Петины застывшие плечи. Тот вздрагивает от неожиданности. — Но я прям уверен. Может, не прямо сейчас. Ну, всё спланируем, да и квартира нам явно нужна будет побольше, но мне правда хочется семью. Можем ещё собаку завести, что скажешь? Мне просто не хватало пинка, чтобы я начал думать об этом. Поэтому спасибо, что дал мне его. Не очень благодарен за то, что теперь у меня из головы эти мысли не уходят, но уж как есть…              — Я так тебя люблю, Андрей, — едва слышно произносит Петя, всхлипывая. — Я пиздец как тебя люблю. Ты представить себе не можешь.              Андрей не видит, но у Пети текут слёзы. Теперь он окончательно теряет фокус и крепко зажмуривается. Пачка с тестом вот-вот выпадет из рук, но он стискивает её и наверняка мнёт коробку. Он не плакал… давно. Просто причин как-то не было. Но прямо сейчас… Тёплые слёзы проделывают дорожки вниз по впалым щекам, скапливаются на подбородке, путаются в щетине и срываются вниз на свитер, в котором он приехал. Руки на плечах якобы успокаивают, но от этого рвёт ещё сильнее.              — Э-э-эй, ты чего? — спрашивает Андрей, когда слышит, как Петя шумно шмыгает носом. — Ты плачешь?              Вместо ответа Петя ещё раз громко тянет воздух носом и резко оборачивается, чтобы уткнуться Андрею в изгиб плеча. Руки безвольно повисают, но пальцы отчаянно цепляются за глупый-глупый бело-голубой тест. Андрей принимает его в объятия, обалдевший от такой реакции.              — Спасибоспасибоспасибоспа… — бессвязно шепчет Петя в ткань домашней футболки и размазывает по ней слёзы-сопли.              Он чувствует одновременно очень много: благодарность, потрясение, растерянность, уязвимость, — и очень мало, на самом-то деле: его распирает от любви, рвёт от неё на части и размазывает по полу гостиной. Ему и в голову не могло прийти, что Андрей додумается до такого.              — Ну что ты, — воркует Андрей, но у него самого подозрительно дрожит голос. — Ну что ты, Петь, в самом деле. Я тоже тебя люблю, amour, ужасно сильно.              — Я не заслужил-              — Заткнись, — резко говорит Андрей, замирая. — Ты заслужил всего, блять, что с тобой происходит. Это я не всегда уверен в том, заслужил ли я тебя и смогу ли хоть когда-нибудь выплатить тебе тот долг, что накопился у нас за это время. Так что не смей говорить что-то про заслуги.              Когда Андрей говорит, это так красиво. Петя не знал, что может так вести от его строгого тона. Андрей тоже плачет, он мокрой щекой прижимается к голой Петиной шее и хлюпает в плечо.              — Я люблю тебя, — в который раз повторяет Петя. — И этот, — всхлип, — тест дебильный тоже люблю.              — Больше чем фортепиано? — сдавленно хихикает Андрей.              — Ещё не успел понять, — бурчит он.              — Я тоже тебя люблю. Я тоже тебя очень сильно люблю, Петь.

Quiero ser tu amor eterno, Te había esperado tanto tiempo, y tú Llegaste y mi mundo cambió... Borraste todo mi pasado, El cien por cien de mí siempre tendrás; Prometo cuidar este amor, Cuidar este amor.

Я хочу быть твоей вечной любовью.

Я так долго ждал тебя, а ты

Пришёл и изменил мой мир...

Перечеркнул всё прошлое,

Совершенно точно останусь с тобой навечно:

Я обещаю беречь эту любовь,

Беречь эту любовь.