Наше лето

      — И что это? Забирай! — возмущается Андрей, пододвигая короля пик к Ване.       Они сидели в его комнате, удобно устроившись на кровати и играли в карты. С начала игры прошел уже почти час и ребята до сих пор не разошлись, увлекшись закидыванием картами Андрея.       — В смысле что? Это тебе.       Карта скользит к Андрею и обратно.       — Шесть уже! Больше нельзя!       — А это в придачу.       — В придачу не беру!       — Поздно.       Ваня нагло вставляет короля в собравшийся веер карт, при этом довольно улыбаясь. Его руки пусты, что означало победу.       — Ха! Третья победа подряд! И кто говорил, что всех обыграет? — насмешливый взгляд упирается в младшего брата, что с недовольной рожей перебирал почти целую колоду в руках.       — В следующий раз я так отыграюсь. Пожалеешь, что родился. — гневно затирал Андрей.       — Ой-ой! боюсь, боюсь!       Юля засмеялась, а после толкнула Нурлана со словами:       — Нурла-ан, ходи!       Тот будто оживает, выпрямляется, выбирает и кидает семерку черви, которую тут же покрывает восьмерка.       Ваня теперь исполнял роль наблюдателя. Он посмотрел карты всех. Даже Андрея, который чуть не свалил его с кровати ногой. И расценил шансы. У Юли было много козырей, но слишком мелкие. Нурлан довольствовался только двумя, но зато королем и дамой. А Андрей... сто процентный «дурак». Ваня, естественно, не успел разглядеть весь его арсенал, но по вееру было все ясно.       Юноша наблюдал не долго. Все же эта роль явно ему не подходила. Через пару минут он уже сидел в телефоне, листая ленту в «instagram». Ваня редко туда заходил, ибо фотографий не выкладывал. Забредал скорее от скуки и от всей просмотренной ленты в «ВК». Сотни чужих фотографий отображались в его глазах. Чей-то завтрак, обед, ужин. Чей-то отдых с пальмами и морем, горами и снегом. Чье-то искусство: картины и музыка, связанный шарф, лица из глины, стихи. Утренняя пробежка, прогулка с псом, компания друзей и... Альфред? Большой палец потянул вниз, возвращая пост. И правда. Спортивный зал, черные очки, полуголое тело, являющее все рельефы. Пальцы будто вновь ощутили теплую кожу, бьющееся сердце, вздымающуюся грудь. Веки закрылись, зажмурились, прогоняя чертов образ. А открывшись, глаза уловили новинку. Змея. Её часть виднелась из-под слегка спущенных спортивных штанов. Черный и красный — цветовая гамма, которая идеально ложилась на его оттенок кожи. Ване было даже немного завидно, что в свои шестнадцать он позволял себе больше, чем добрая половина подростков его возраста. Все же деньги и отрешенность родителя давали уйму возможностей. Даже тех, которых стоило бы опасаться.       Красное сердечко вспыхнуло на экране и тут же исчезло.       — Блять! — вскрикнул Ваня, тут же убирая отметку «нравится». — Ебанный инстаграм!       Экран погас и был прижат к постели. Три пары глаз в момент обратили на Ваню внимание.       — Ты чего? — спросил Нурлан.       — Ничего. — ответил как ни в чем не бывало.       — Ну ладно. — звонким голосом сказала Юля, оставшаясь в игре с Андреем. В ее руках две карты, в то время как у юноши семь.       Ваня заглянул в карты Юли, но не видит масти. Сконцентрироваться трудно, когда в голове бьется тревога. Он точно увидит, надумает невесть чего. И что потом? Ваня сам сказал не появляться в его жизни, а теперь реагирует на пост. И ведь правда, случайно! Но кто поверит?       — Ха! Лох! — счастливо вопит Юля, когда ладони становятся пусты.       — Да, сука!       Андрей разочарован, зол. Он делает взмах руками и из правого рукава что-то вываливается. Ваня переводит взгляд и видит бубновый туз. Козырной.       Комната наполняется смехом. Андрей хлопает себя по лбу, видимо напрочь забыв о своем плане разгрома противников.       — Ты буквально проиграл с тузом в рукаве! — смеялся Нурлан, от эмоций прикрывая лицо ладонью.       — Андрюх, да ты гений! Я бы до такого не додумался. — говорит Ваня, выдавливая улыбку. Нервы были натянуты струной.       — Да идите вы..!              В комнате кромешная тьма, даже лунный свет не пробивается сквозь зашторенные окна. Ваня ворочался. Не мог уснуть, хоть и все условия были для этого. Удобная поза, идеальное распределение температуры (одна ступня выглядывала из-под одеяла, слегка охлаждая тело), мягкая подушка, тишина и темень. Но ничего не помогало. Конечности затекали от долгого времяпровождения в одном положении, и приходилось искать новое, такое же удобное. Все напрасно. Слишком много ненужных мыслей. Хотелось взять дробовик и прострелить себе мозги, лишь бы избавиться от навязчивых фантазий.       Когда очередная поза стала доставлять дискомфорт, Ваня взбесился, резко приподнялся и безмолвно прокричал. Телефон был отсоединен от зарядки и включен. Три часа двадцать три минуты — говорили цифры на экране. Он лег в половине первого, когда социальные сети вдоволь наскучили. И вот уже третий час не мог отвязаться от прилипчивых мыслей, которые словно волной окатили его, стоило прикрыть глаза. Если бы не этот америкашка, то его сну ничего бы не помешало. А из-за него перед ним встал выбор: застрелиться или выброситься с окна. Иначе никак. Поток не остановить.       Ваня заходит в браузер и ищет какой-нибудь фильм, надеясь вырубиться во время просмотра. Он нажимает наугад, включает, просматривает уже в край надоевшую рекламу со ставками и начинает терапию: «выключись или умри».       «04:18» — горит в углу экрана. Прошла добрая половина, как оказалось, мелодрамы. Сна ни в одном глазу, сколько не пытайся. Это начинало раздражать. Порывалось уже закинуться снотворным и закончить этот кошмар. Ваня выключает фильм, сменяя его музыкой. Он поднимается с кровати и на цыпочках идет на кухню. Чайник одиноко стоял на плите. Ваня проверяет, осталось ли в нем содержимое и, убедившись в этом, включает газ. Ночное чаепитие точно не входило в его планы, но делать было нечего. Тем более был вариант, что горячий ромашковый чай хоть как-нибудь поможет в его проблеме. Все же успокоительная сила этого цветка еще никогда не подводила. По крайней мере, Татьяну он всегда благополучно успокаивал.       За окном еще было темно, но что-то светлое, будто стеной, перекрыло тьму. Ваня медленно подошел к окну и приоткрыл тюль. Снег. Он валил из серых туч метелью, укрывая все поверхности белоснежным одеялом. Небольшой шум, и картина открывается полностью. Крыши домов, машин, ветки деревьев, старые качели, горка, дорога и даже чьи-то вывешенные красные трусы: все было усыпано снегом. Чистым, никем не тронутым. Ваня застыл, завороженный этой красотой. Мысли ушли на второй план, на первом лишь прекрасный пейзаж. Дальше противоположной пятиэтажки видно не было, но ему хватало и этого. Хотелось тут же выбежать на улицу и упасть в какой-нибудь сугроб, размахивая руками и ногами. Но единственное, что он мог себе позволить на данный момент — это вытянуть руку и почувствовать, как снежинки обжигают холодом кожу. Это было приятно и успокаивало не хуже маминого чая.       Улыбка сама появилась на лице покалывающего от мороза. Еще пару минут, проведенного с распахнутым окном, и запунцевели щеки. Нос краснел леденея.       Тихий нарастающий свист донесся до ушей. Ваня среагировал быстро, выключил газ и переставил чайник на деревянную подставку. Он достает кружку и наливает туда чай. После засыпает пару ложек сахара, мешает и вновь облокачивается на подоконник. Он в конец забывает о мучивших его мыслях, чуть отпивает чай и обжигает себе язык. Вкус понятен не был. Надо было подождать. И пока проходило время, горячая керамика грела кончик заалевшего носа.       Скорее бы утро.

***

      Пт, 13 нояб. — горит в углу экрана. А чуть выше: 07:28.       Ваня не спал. Просто не смог. Он с тяжелой головой сидит весь собранный на кровати, ожидая время выхода. Взгляд бессмысленно впивался в стену, сверлил, прожигал. По коже бежали мурашки, а в легкие попадал свежий воздух. Где-то за окном щебетали воробьи, лаяли собаки в темные улицы и вышедшие раньше дети игрались в снегу. Но он этого не чувствовал, не слышал, полностью зависнув в словно остановившемся мире.       — О чем думаешь?       Ваня будто очнулся, перевел глаза на неожиданно появившуюся в его комнате маму и неопределенно ответил:       — Да вроде ни о чем.       Кто-то говорит, что в такие моменты думает о смысле жизни, ее ценностях и бытие. Ваня не мог похвастаться таким философским набором. Мысли улетучивались, стоило взглядом ухватиться за невидимую точку.       — Все нормально? — обеспокоенно спрашивает Татьяна.       — Да. Просто спать хочу.       Ваня трет глаза, медленно поднимаясь с места.       — Ну ладно. Я хотела сказать, чтоб ты мусор вынес, когда уходить будешь.       — Хорошо, вынесу.       Женщина уходит, закрыв за собой дверь. Ваня падает на кровать, не понимая, зачем вообще вставал. Веки были тяжелыми, но юноша боролся с желанием их закрыть. Он разглядывал потолок, чуть жмурясь от яркого света лампочки. В момент стало спокойно, мягко и уютно. Будто сам ангел спустился с небес, забрав в свои объятия. Хотелось утонить в этой неге, никогда не всплывая. Но что-то побеспокоило, вырвало из теплых рук и вернуло в реальность. Ваня резко открывает глаза, подскакивая. Это был телефон, что беззвучно вибрировал рядом. «Милан» горело на дисплее.       — Ты где? — сонно говорит Костич.       — Дома. Еще же...       Романов отрывает смартфон от уха и смотрит на время. «08:02».       — Бля, я уснул. — он тяжело поднимается, перекидывая сумку через плечо. — Сейчас выйду.       Звонок завершен. Ваня выходит из комнаты, а в мыслях закутывается в одеяло. Он проклинал тот короткий, словно секундный сон, после которого чувствовал себя хуже, чем не засыпая всю ночь. Лучше бы он провел эти полчаса за выполнением домашнего задания, которого не делал от слова совсем.       Ваня спускается до первого этажа, не обнаружив Милана на третьем. Металлическая дверь пищит, и знакомая куртка, освещенная фонарем, появляется в поле зрения. Костич оборачивается и выглядел недовольно.       — Мы должны были встретиться еще пятнадцать минут назад. — произносит Милан, зевая.       — Я не виноват.       — А кто тогда?       — Бог.       Они двинулись в сторону остановки. Снег приятно хрустел, но желания нырнуть в него головой не возникало. Скорее хотелось лечь и умереть от переохлаждения. Да бы не идти в школу и поспать напоследок. Прекрасное было бы утро. Но, к сожалению, его не произойдет. Ибо умирать пока никто не собирался.       Тела людей, прижимающиеся со всех сторон, согревали. Автобус ехал медленно. Дорогу еще не до конца расчистили, и грязный снег покрывал асфальт. Несколько остановок, и юноши протискиваются к выходу. Холодный ветер творил беспорядок, трепал волосы, перекрывал ими обзор и создавал гнездо. Идеальное дополнение для не выспавшегося человека. Сколько бы раз Ваня не убирал пряди, они все равно падали назад. Он стал раздражаться. Брови нахмурились. Губы скривились. Попыток больше не было. Берцы лишь с большим усилием втаптывали рыхлый снег в тротуар.       Калитка открывается. Милан заходит, а Ваня резко тормозит.       — Блять, мусор. — с тяжелым вздохом хлопает себя по лбу юноша.       — Какой мусор?       — Я мусор забыл вынести.       Милан закатывает глаза, потянув Ваню за рукав.       — Идем. Потом выкинешь.       Он затащил Романова во двор школы, а после и в само здание, где тепло жаром обвило тело. Ваня на ходу снимает с себя куртку. Идти быстро не хотелось, но Костич настойчиво вел его за собой со всей бранью, что вылетала изо рта. Ноги заплетались от усталости, а глаза все намеревались закрыться. Заброшенная на предплечье куртка краями подметала пол. И так лень было ее поднять, что Ваня просто оставил ее волочиться по грязи.       Когда они заходят в класс, урок уже был начат. Милан бормочит извинения и тащит недовольного друга к месту. Как только Ваня приземляется на стул, голова валится на парту, и веки тут же смыкаются. Шум класса и голос учителя стихают. Было уютно, прижимая рукава чуть прохладной рубашки к лицу и зарываясь в ткань носом. Он погружается в сон. Быстро и незаметно для себя.       Темный коридор уходил в даль, теряясь в ночи звезд. Не было видно ни начала его, ни конца, только звезды, игриво танцующие во мраке. Ваня делает шаг, и кровавый ковер рвется, лишь бы не попасть под чужие голые ступни. Еще один, все также. Он боялся быть затоптанным. Боялся быть испачканным, поэтому рвал себя изо всех сил, плача от боли и своей кровью заливая свои нити. Смех. Такой искренний и заливистый. Это смеялись звезды, заманивая своей красотой. И Ваня поддался, побежал, слыша крики и всхлипы под ногами. Звезды игрались, летели все дальше и дальше во тьму. Это походило на догонялки, где силы явно неравнозначны. Коридор все не кончался, звезды все не останавливались. Ваня стал уставать, темп снижался. И вскоре он остался один. Вокруг ничего, ни света, ни голосов, ни криков. Его шаги не отражались от стен эхом. Они растворялись в тиши. Ваня завертелся и позабыл, куда именно шел. Ноги вели, и он не сопротивлялся. Маленький огонек разрастался вдалеке и с каждым шагом приближался. Это была ванная комната. Голубые оттенки, что приобретались под холодным светом, заполнили ее. Было в ней что-то еще. Что-то темное загораживало вид на ванну. Оно было живое, шевелилось и издавало болезненные хрипы. Ваня подходил все ближе. Это что-то дернулось, и свет упал на него. Волосы цвета пшена, глаза яркие, разные, переливающиеся в лучах. Фиалковый и синий горели, и казалось, словно именно они освещали комнату. Это был Альфред. Сомнений нет. Ваня остановился в проеме и стал наблюдать, взглядом спускается с лица все ниже. На шее багровели пятна, на руках зияли дыры, джинсы грязные и порванные на искалеченных коленях. В сердце что-то щелкнуло. Стало больно. Горло жгло и царапало, а на языке расползался гнилой вкус, отравляющий органы. Альфред задыхался. По его щекам текли слезы.       — No, no, why again! fuck! — истерично заверещал парень.       Ваня даже не понял, когда именно Джонс его заметил. Он вцепился в свои волосы и все кричал:       — Why are you here again?! Why?! Do you like watching me die?! I've already apologized to you! So why do you keep doing this?!       Романов зацепился за фразу, что иглой ударила в грудь.       — Извинялся? Когда? Когда обдолбанным пришел на встречу?!       Альфред вдруг застыл, вылупил глаза и удивленно смотрел на юношу. Кажется, даже перестал дышать.       — Шикарное извинение! Вот только прости, не оценил!       Его руки падают, и Ваня видит кончики пальцев, что уже начали гнить. Альфред дышал часто, моргал и соленые дорожки становились шире.       — I was apologizing... I was apologizing! Why don't you remember?! Why?! Why do you look with disgust in every dream?! I know! I know I stepped in the wrong place! But I can't fight! I can't! Leave me alone already! Leave me to die! I'm already rotting! Don't you see?!       Альфред вытянул руки, показывая стремительно чернеющие предплечья. Это было ужасно. Плечи покраснели, вены вздулись и словно лопались изнутри, все руки покрылись кровоточащими ранами, и гниль вытекала, смешиваясь с кровью. На это было невозможно смотреть. То, насколько быстро эта хрень распространялась, было удивительным. Всего пара секунд и плечи тоже увязли в этой гнили.       — Sorry. I'm sorry, please. — он вдруг заговорил тихо, всхлипывая и подавляя следующий. — But I can't stop. No... I can. — его голос дрогнул.       Парень упал лбом на колени, зарыдав. Он обхватил ноги руками, которые с трудом контролировал. Кожа отходила, оголяя пораженные мышцы и кости. Ваня сделал шаг вперед, хотя хотел отступить. Убежать прочь. Но лишь подошел ближе. Сердце сжалось, глаза щипало, хотелось плакать. Он опускается на колени. Пальцы дрожат, прикасаясь к светлым волосам и зарываясь в их мягкость. Альфред затихает, но продолжает трястись. Фаланги путаются в манящих путах. Джонс поднимает голову и поддерживает зрительный контакт. Фиалковый и синий. Как же он любит эти глаза.       — Я ненавижу тебя. За твою слабость. Был бы ты сильным, не подсел бы. Была бы у тебя сила воли или хотя бы желание, ты бы бросил.       — It's not as easy as you think.       — Я знаю. Знаю, но придумываю отговорки, лишь бы не вернуться.       Голос срывался, а слезы рвались наружу.       — Вернись. Прошу.       Эта гребанная «р» картавая и на американский лад бесила. Слишком по родному и мило звучала.       — Ты сказал оставить тебя в покое.       — Нет, нет, я не хотел.       Альфред с трудом поднимает руки и касается чужого лица. Ваня ощущает влажность, кончик кости и сырое мясо, еще живое и двигающиеся.       — Не оставляй, don't leave. Приходи во снах. Не прекращай. Please.       Джонс говорил искренне. Ваня это чувствует и, совсем не отдавая отчета своим действиям, касается пухлых, ужасно бледных губ своими.       Его словно пробивает током. Опора теряется, и он летит в пустоту. Невесомость, удар. Открыв глаза, он не видит ни голубой ванной комнаты, ни гниющих рук, ни Альфреда. Лишь чьи-то ноги, ножки парты и опрокинутый им же стул. Ваня привстает, потирая ушиблый затылок.       — Сразу говорю. Ты не просыпался, а я не хочу проебывать остаток перемены. Так что прости за столь радикальные меры. — слышится голос Милана.       Романов жмуриться от боли, но злится на друга не стал. Он злился скорее на себя. За свой необъяснимый поступок во сне. Почему, когда надо было бежать прочь, он подошел ближе? Зачем все это? Зачем поцеловал? Мысли кружились вихрем. Складывалось ощущение, будто это произошло на самом деле, а не в оторванном от реальности мире. Он рассуждал и корил себя за столь ужасные фантазии, которые перебрались в его сон. Да, может единожды и проскальзывали мысли о том, чтобы Альфред поплатился за свой выбранный путь, но это была лишь злость. Видеть его умирающим уж точно не хотелось. Впрочем, как и думать, что он может умереть из-за своей зависимости. Даже размышлять об этом больно, а если это произойдет, то... Что будет? Горько? Больно? Появится ли желание пойти следом? Он должен бежать в противоположную сторону, но, черт возьми, постоянно сворачивает с пути. Идет обратно, а после одумывается. И так по кругу. Он вновь свернул не туда. Нужно выбросить из головы, кинуть в корзину и смотреть в перспективное будущее. Но раз за разом недалекое прошлое напоминает о себе.       — Романов!       Ваня подскочил от неожиданности, резко переведя взгляд на учителя.       — Формула скорости. — проговорил он, складывая руки на груди. Выглядел мужчина высокомерно и явно настроен на неправильный ответ ученика.       Голова пуста. Ему нечего сказать. Он не помнит. Для него самого это было дико. Ведь физику он любил и формулы запоминал на ура. Но почему сейчас ни одного варианта в мыслях?       Голубые глаза скользят по лицам и затылкам одноклассников, а после беспомощно смотрят на Милана, который тут же придвинул к нему тетрадь. Короткого и незаметного взгляда хватило, чтобы уверенно сказать:       — Скорость равна расстоянию, деленному на время.       Учитель подозрительно сощурился, но принял ответ, легко улыбнувшись.       — Ладно, хорошо.       Ваня тяжело вздохнул, массируя переносицу. Олег Витальевич часто задавал вопросы, когда ученик совсем этого не ожидает. И смеху ради спрашивал совсем простое: да бы в душе посмеяться над чужим выражением лица, удивленным и лихорадочно думающим. Поэтому было неудивительно, что, посмотрев на чуть ли не закрывающего отличника по его предмету, он спросил столь элементарную формулу.       — Вот он, пример всем ученикам. Забыл то, что каждый двоечник знает. — подстебнул Милан.       — Да иди ты. Сам то ни хрена не знаешь.       — Меньше в облаках летай, чучело. А то так и отупеть можно.       — Нахуй иди.       Ваня упал на парту, но глаза закрывать не стал. Он глянул за стекло окна, где ветер качал верхушки елок, сбрасывая лежащий на ветках снег и разгоняя оставшихся птиц. Ваня смотрел сквозь эти ели, задумавшись о чем-то поверхностном и не важном на столько, что спроси его кто-то, какие мысли у него в голове, он бы ответил: никаких. Они испарялись, стоило голосу внутри их проговорить.       Юноша чувствовал себя уставшим, хоть и идет только четвертый урок. Предстоит еще три, и лишь от этой мысли хотелось выйти в окно. Будет больно, это он знает точно. Все же четвертый этаж, и уже бесснежная брусчатка внизу. Ваня размышлял, какой именно будет вид, если он прыгнет. Будет ли он видеть небо, затянувшееся тучами, или расчищенные плиты? Может, окна здания, сквозь которых мимолетно можно будет разглядеть смазанные силуэты учеников, мирно сидящих за партами? Увидит ли он небольшое поле, где на физкультуре они постоянно играли в футбол, а после, потные и уставшие, шли на оставшиеся уроки? Или парк, что находился почти рядом со школой и куда ходили на переменах? Все зависит от того, как он прыгнет, какой стороной и куда будет смотреть. Если будет. Вдруг он закроет глаза и не увидит места, где провел почти девять лет жизни. Такое ведь тоже может быть. И это будет худшее из всех вариантов.       В нос что-то прилетело и с грохотом упало на пол. Боль распространилась где-то внутри, заставляя морщится и резко прижать ладонь к носу. Послышался приглушенный смех. Он узнал его сразу. Феликс и его дружки. Романов скрипнул зубами, нахмурившись, мельком посмотрел на ударивший его, как оказалось сложенный нож, и повернулся в сторону. Там трое юношей без капли стыда заливались хохотом от сделанной пакости. Злость на медленном огне закипала в его жилах. Он точно не будет терпеть, как терпела издевки Катя. Будь настроение слегка получше может быть юноша просто выкинул бы предмет в окно, но в данный момент хотелось ответить. Ручка с грохотом падает на стол. Ваня наклонился, поднял нож и, чуть замахнувшись, пустил предмет по воздуху. Он прилетел прямо в цель. Это юноша понял по протяжному мату.       Романов взял ручку и старательно делал вид, что не причастен к этому удару. Но, кажется, резкая тишина шептала ему о неудаче. Замолчали все и казалось даже часы перестали раздражающе тикать, лишь Феликс шипел и что-то мычал. Ваня слышит тихий мат рядом, смотрит на Милана и видит удивление. Взгляд прошелся по классу. Все одноклассники как по комнаде уставились в одно место. Этим самым местом был Феликс. Точнее его левая щека. Из кривой горизонтальной царапины тонкой струйкой текла кровь. А на полу сиял раскрывшийся нож. Ване не было его жаль, пусть это небольшое ранение случилось и по его вине. Он скучающе оглядел Шварца и, подперев подбородок ладонью, уставился на пустующую доску. Феликс продолжал привлекать всеобщее внимание, ведя себя громче, чем если бы это произошло в любой другой ситуации. Рана не настолько масштабная.       — Романов! — вновь воскликнул учитель, и изображать невиновность перестало быть необходимым. Внутри поднялся страх, а легкую подступившую нервозность выдавали щеки, подставляющиеся под притупленное острие зубов.       Олег Витальевич был рядом со Шварцом, пролепетал ему идти в медпункт, а после злым тоном приказал Ване выйти за дверь на разговор. И вот юноша медленно поднимается со своего места под перешептывания одноклассников. Все замедляется, как в дурацких фильмах. Осознание приходит мгновенно. Родителям расскажут. Отец будет в гневе. Проходит по классу вслед за Феликсом. Почему нельзя повернуть время вспять? Он бы выкинул этот дурацкий нож, и ничего бы не было. Его обвинят в создании опасной ситуации. Проведут лекцию о том, что случись все иначе, «бедный мальчик» остался бы без глаза. И... черт. Выходит в пустующий коридор. Дверь захлопывается, и Шварц оборачивается в ту же секунду. Лицо не искажают болезненные чувства, лишь злорадство.       — Попал ты, Ванек. Надеюсь, сильно на меня не обидишься. — Феликс делает шаг, и в голове пролетает мысль. — Еще увидимся сегодня.       Холодное оружие. В школе. Не подписанное и не именованное.       Только чужие кроссовки успевают повернуться в сторону лестницы, как дверь распахивается. Ваня не двигается, смотрит перед собой, понимая тупость и никчемность ситуации. Он в дерьме.       Тишина давит на мозги, мысли жалят, словно осы. Кто же знал, что этот чертов нож откроется в полете? Да сам Бог не знал! Уверяю, говорил с ним! Ни сном, ни духом! Сердце уже свалилось в пятки и стучало там тихо, перекрывая своим ритмом дыхание.       Молчание прерывает усталый вздох. Ваня поднимает глаза и видит, как Олег Витальевич трет переносицу. Ему было всего двадцать девять лет. Молодой учитель в школе, старой закалки. Нелегко ему здесь, это видно. С молодежью тяжко работать. И почему-то только сейчас Ваня узнал насколько. Олег Витальевич прислоняется к двери и ловит взгляд раскаяния. В карих глазах физика отражалась все то, что он пережил за два года работы здесь. Постоянный стресс, усталость, беспомощность, сорванные нервы и безнадега.       — И что ж мне с тобой делать, Романов? — спокойно произнес учитель. Так и не скажешь, что пару минут назад именно он выгнал юношу из класса. Возможно, то, что было в кабинете, сделано, чтобы не терять авторитет? — Принести в школу нож. Это ж надо было додуматься. Еще и одноклассника поранить.       — Это не мой нож. — ровно, словно запрограммированный робот, проговорил Ваня.       — А чей? Костича?       — Феликса.       — Давай без этого. У меня и так проблем навалом. Еще и ты.       — Это не мой нож. — уверял Романов с большим напором.       — Почему тогда он был у тебя? И что сподвигла им кидаться?       Олег Витальевич сложил руки на груди, скептически глядя на ученика.       — Ты ж хороший парень. Умный, красивый. В физике шаришь чуть ли не лучше меня. Мог бы и подрасчитать. Или я тебе оценки просто так ставлю? — то ли попытался пошутить, то ли, наоборот, принизить. Ваня так и не понял, но недокомплимент слегка, совсем чуть-чуть, успокоил. Их диалог походил больше на беседу двух братьев. Романов так же иногда отчитывал Андрея, не без шуток, не без предъяв и неверия.       — Феликс кинул его в меня и попал в нос, между прочим, а я... просто хотел его вернуть.       — Поэтому надо было швырять его по всему кабинету?       — А Феликс! Он первый в меня кинул! Такое могло и со мной произойти! — брови нахмурились, поясница упала на выступ подоконника. Ваня фыркнул и носком ботинка запустил скомканный листок в даль коридора.       — Так. Слушай. Могло, но не произошло. — его рука вновь тянется к переносице. — Сейчас у тебя два варианта. Либо я веду тебя к классному руководителю, а она, женщина такая, что сразу побежит к директору, так еще и притянет меня, чего я, если быть честным, не хочу. Либо... — мужчина выдерживает натянутую паузу, так же тянутся и нервы Вани. Вот-вот, гляди, и лопнут. Олег Витальевич прикрывает глаза, хмурится и вздыхает, разглаживая небольшие морщины между бровей. — Нет. Вариантов больше нет.       — Но почему? Я не хочу к директору! Давайте я с Феликсом как-нибудь поговорю! Чтоб родакам своим не разболтал! И проблем не будет! Я обещаю, вас не приплетут! Только к классной не надо, пожалуйста. — Ваня сделал самое невинное и умоляюще выражение лица. Он был готов даже упасть на колени, лишь бы учитель согласился.       — Нет, Романов. Если это все вскорется, то у меня будет проблем еще больше.       — Зуб даю, не вскроется!       Снова тишина затянулась в тугой узел. Из кабинета уже доносился шум, смех и громкие разговоры. В дали коридора слышатся шаги. Какая-то девчонка заворачивает в туалет и хлопает дверью. Ваня пялил на учителя неотрывно, пока тот явно находился не здесь. Где-то в своих мыслях, размышляя.       — В конце дня мне отчитаешься. Если что-то пойдет не так.. — договорить ему не дали.       — Спасибо. — бросает Романов, срываясь с места.       Он мчит по лестнице вниз. Топот разносится эхом. В висках стучит пульс. Ваня не знает, что именно скажет Феликсу. И получится ли сказать что-то вообще. Настроение было хреновым, а Шварц его еще больше испортил. Надо же так вляпаться. Из-за одного неосторожного решения проблем может навалиться с Эверест. Этот день с точностью в сто процентов не возглавит список «лучших». Злость бурлила на медленном огне. Феликс раздражал все больше. И если в другие дни это раздражение было лишь от его отношения к другим, то сейчас Шварц бесил своим дебилизмом и идиотским характером.       Ноги несут к медкабинету. Ручка дергается после предварительного стука. Дверь заперта. Ваня пытается снова. Тщетно. Пару секунд перезагрузки и ладонь прилетает в лоб. Дурак. Логично, что из-за такой херни этот индивид не побежит с воплями и соплями к медсестре в объятия. Да и какая медсестра. Дай бог раз в год явится на работу. И то, когда комиссия приезжает. Губы кривятся. Ваня сдерживается, да бы не ударить дверь ногой. Веки закрываются. Вздох вырывается из легких.       Ваня не знал, куда идти и что делать. Шварц явно не намерен возвращаться. Тем более вещи свои он забрал, чему Ваня сначала не придал значения. Не до этого было. Он оглядывается, но не двигается с места. Бегать по этажам бессмысленно и тупо. Юноша пытается мыслить, но получается плохо. Пришел в голову лишь один вариант: спросить у охранника, не видел ли тот парня. Обернувшись и некоторое время посверлив в его фигуре дыру через расстояние и стекло, Ваня все же подходит к небольшому окошку.       — Здравствуйте, а тут мальчик случайно не выходил? Темненький такой, противный и роста моего. — спросил Романов на последних словах, помахав над головой ладонью.       Лысый охранник, который до этого напряженно глядел в экран телефона, поднял голову. Его взгляд так и кричал о том, что на человека напротив ему плевать с высокой башни. Но Ваня, несмотря на это, смиренно ждал ответа.       — Нет. — твердо и холодно проговорил мужчина, вновь возвращаясь к своему делу: безделью. Слушать Романова он явно больше не намерен       — Ладно, спасибо. — недовольно нахмуривается Ваня и отходит в сторону.       Вот теперь тупик. Блять. Либо бегать как умалишенный по школе и за ее пределами, либо плыть по течению и ждать своей участи. Не самый лучший выбор. Но иного не дано. Ваня склоняется ко второму. Выходит из школы. Ветер бьет в лицо, по коже бегут мурашки. Он в одной тонкой рубашке. Куртку брать нет смысла, да и от классной получит, если сунется в ее кабинет. Поэтому ничего не оставалось, кроме как подставляться морозу и, еле доходящих до земли, солнечным лучам Романов бредет к углу забора, образовавшегося по вине впритык находящегося поля. Из-за стыка двух разных по высоте заборов там получался идеальный лаз. Он находился почти напротив главного входа в здание, но охрана в большинстве случаев закрывала глаза на убегающих школьников. Плитка кончается. Снег застелил почву, и теперь подошва вместо грязи (как бывало в другие дни) цепляет на себя белые хлопья.       Пальцы цепляются за морозное железо, ноги опираются за них же, но чуть ниже. Пару ловких, но скованных движений и школьная территория покинута. Тело дрожит. Желание найти Феликса и набить ему морду за выступление стало больше, но по мере остывания конечностей спадало на нет.       Холод перебивал мысли. Неоспоримый плюс этого явления. Какой бы серьезной не была проблема, мыслить о ней довольно сложно, когда тебя пробивает трясучка. Ваня сидел, облокотившись об стекло магазина. Пару минут назад Милан ему писал и скоро должен был подойти. А пока на вытянутые ноги падал снег, Романов, прикрыв веки, тихо подпевал незатейливой песни, доносящейся из приоткрытого окна автомобиля. Кончики пальцев уже окоченели, приобрели еще более бледный оттенок. Юноша прячет ладони в карманы, сжимая в кулаки. Пар рвано выходил изо рта и ноздрей. Нос также замерз, дышать было неприятно. Горло жгло, зубы стучали. По-хорошему надо было бы зайти в магазин, но Ваня продолжал мерзнуть. Уж лучше он умрет от переохлаждения, чем от нервов.       — Ваня, блять! — кричит Милан, привлекая к себе внимание. — Сдохнуть решил?       Почти. Лишь остудить пыл.       В Романова прилетает куртка. Перед глазами замаячил Милан.       — На такой мороз выпереться в рубашке! Да ты гений! И нахрен вообще из школы выходил?       — Прогуляться решил.       Костич смотрит с подозрением, чуть прищурившись.       — К директору вызывали?       — Нет. Физику сказал, что поговорю с Феликсом, и ничего не будет.       — И? Поговорил?       — Не нашел. Упиздохал куда-то походу.       Ваня натягивает куртку. Тепло не наступает сразу, доходит постепенно, по мере нарастания молчанки. Романов старался не думать. И так в начале осени надумался на год вперед. Что ж то сейчас мучить бедный мозг. Проблема вроде не большая. Справится. Да же если все пойдет по пизде. У него в принципе не «по пизде» никогда не было. Привычно. Сейчас это конечно дойдет до отца, чего раньше почти не случалось, но кто не без греха. Потом зато что вспомнить будет. Внукам конечно не расскажешь, так как с большей вероятностью их уже и не будет. Хотя кто знает. Может неожиданная смена ориентации была лишь иллюзией? Помнится, в третьем классе ему нравилась девочка Лена, а в пятом соседская дочка Аня. Жаль последняя съехала. Прикольная была и смешная. Аня постоянно улыбалась и заставляла улыбаться других. Ее на районе называли «Рыжуха» из-за цвета волос, но она никогда не обижалась, даже наоборот гордилась этим прозвищем. Но если быть честным, что девочки ему «нравились» он понял лишь недавно. Тогда Ваня думал, что просто хочет быть с ними лучшими друзьями. Потому что их как таковых не было. Пацаны были еще теми распиздяями и делали те вещи, которые для Ваня казались странными. Поэтому особо они не дружили. И наверное поэтому Романов вскоре от них отдалился.       — Так. Ладно. Пошли что-ли в магаз, а потом уже в школу. — заговорил Милан, и Ваня будто очнулся.       — Хорошо. — запоздало отвечает.

***

      Все оставшиеся уроки на Ваню были нацелены взгляды. Юноша чувствовал себя некомфортно. На перемене к нему подходили, расспрашивали, но Ваня без стеснения их посылал.       Ручка разрывала лист от сильного нажима. На полях растянутые каракули с острыми углами.       Феликс так и не пришел. Как и не пришла классная руководительница с приговором «смерть».       Кусочек тонкой кожи губ зажат зубами.       Нужно расслабиться. Отпустить эту ситуацию, которая не имеет большого масштаба.       Жар разогревал кости. Душил.       Топот. Разговоры. Дверь открывает дорогу домой. Стоит выйти и легкое облегчение поселяется в груди. Они идут по коридоры не спеша, до тех пор, пока на горизонте не замелькала знакомая и раздражающая фигура. Феликс самой персоной. Явился, не запылился. С ним Фредерико и Акиро, которые так же не появлялись на уроках. Они растягиваются по небольшой ширине коридора, перекрывая путь. Облегчения как не бывало.       — Че надо? — грубо спрашивает Ваня, ощущая, как бурлит злость.       — Да так. Обтереть кое-что. — туманно отвечает Феликс, ухмыляясь.       — И что же? Если это затянется на долго, говори сразу. Я съебусь. Разговаривать с тобой настроения нет.       — Почему? Тебе не понравилась моя шутка? По-моему, смешно вышло.       Фредерико смеется со слов Шварца, что раздражает еще сильнее. Смех не из лучших.       — Пошел нахуй       — Какие смелые слова. Только материться и можешь, да?       — Не твое дело, мудила.       Ваня разворачивается на сто восемьдесят, делает шаг, но его хватают за ворот рубашки.       — Да ну, а кого? Твоей вытраханной во все щели мамки? — Ваня на мгновение завис, пытался переварить сказанное. Пара секунд и огромное пламя вспыхнуло внутри. Кулаки сжались, зубы плотно прилегали друг к другу, пока Феликс бесстыдно продолжал плескаться ядом. — Сколько вас в семье? Четверо?       — Феликс, отцепись от него! — слышит Романов голос Милана рядом.       — И все разной национальности! Какая неожиданность. — последнюю фразу парень прошептал, приблизившись еще ближе. Температура тела повысилась на несколько градусов. Лицо скривилось. Слова превращались в звук скребущейся вилки о тарелку. Пелена туманила разум, и все вокруг отходило на второй план. Лишь противный голос все шептал: — Твою мамку ебали как минимум трое, чтобы ваша семейка стала такой большой. Еще и какого-то драного отброса на помойке нашли.       Ваня поворачивает корпус, на секунду разглядев хмурого Милана. Он отталкивает от себя Феликса, говоря чуть ли не во весь голос:       — Завали свой ебанный рот!       — А ты не вякай, милюзга. Тебе тут глаза на мир открывают, а ты все нос воротишь. — вклинился Фредерико, смеясь. — Спасибо бы сказал.       Казалось, вот-вот и из ушей повалится пар. Губы скривились. Злость превышала отметку «100». Какого хуя была затронута его семья? Как она причастна к случаю на физике? Он ебанный урод! То, что у него самого нет матери не позволяет поливать дерьмом матерей других людей! Да, чтоб он сдох!       — Спасибо? Фредерико, тебе бы мозгов побольше, а то явный недостаток. — Милан двигается с места, подходя к Франческо.       Феликс вновь открывает рот. И Ваня не может себя сдержать. Его больше не волновало окружение. Мысли забиты лишь одним.       Голубые глаза устремляются в янтарные. Начинается отсчет. Гляделки, где каждый участник желал испепелить другого. Но в огне Феликса пылал далеко не гнев. Скорее насмешка. Жажда победы и жажда унизить. Возвысить себя. Одиннадцатая секунда. Шварц не знает правил, моргает, ничего не подозревая. Даже когда кулак прилетел в его скулу, обрывая на полуслове, он не сразу понимает происходящего.       Драка начинается слишком быстро. Ваня получил в ответ чуть выше челюсти. Они сцепились, и хаус воцарился в коридоре. Боли не было. Был адреналин и желание сильнее зарядить противнику. Он не думал и не рассчитывал свои удары. Бил почти не глядя, и радовался, когда Феликс шипел от полученной боли.       Мама часто говорила, что конфликты нужно решать словами. Отец вторил, что если он будет драться, то ему несдобровать. Но эту ситуацию нельзя решить переговорами. Феликс перешел границы дозволенного всего за пару фраз. Ваня никогда не чувствовал себя настолько злым. Ему впервые хотелось забить человека до смерти.        В каком-то промежутке времени он успел втащить Акиро. Тот попятился, врезался в дерущихся Милана и Фредерико, а после дверцы шкафчиков жалостливо загрохотали, когда Романова впечатали в них. Железо гнулось под его телом, а он даже не замечал, видел перед собой лишь перекошенное лицо Феликса и бил. Злость лилась водопадом, и он выплескивал ее, получая своеобразное наслаждение после каждого сделанного им удара. Чувства перемешивались, перед глазами плыло. Ему хотелось разбить безмозглую голову.       Народ окружал их, но держался на расстоянии, да бы не стать частью этого урагана. Когда его повалили на пол, то чей-то девчачий голос прокричал: «Господи, да разнимите их кто-нибудь!». Но действий со стороны свидетелей не последовало. Удары приходились на всю верхнюю часть тела, и Ваня старался не отставать. Он схватил Феликса за волосы и что есть силы приложил его к полу. У него было пять секунд, чтобы оттолкнуть юношу и встать на ноги. И стоило этому произойти, как Шварц просто взлетел, попытался напасть, но Ваня вовремя сделал шаг в лево и заставил учеников отойти еще дальше.       — Вы что тут устроили?! — слышится яростный голос Ирины Григорьевны сквозь стремительно разбегающуюся толпу.       Удар в грудь и три отдаляющихся спины. Его хватают за плечо, что-то гневно выкрикивая прямо в ухо. Он может только морщится от звона в барабанных перепонках.