Держи меня крепче

      Серое пасмурное небо в последнее время походит на решето из-за пытающихся прорваться сквозь тяжелый свинец солнечных лучей, и, смотря на него через мутное стекло, Ван Ибо чувствует, как внутри вновь поднимается неприятный ворох эмоций. Весна затяжная, холодная, мрачная. Идущие день ото дня дожди вгоняют в тоску, Ибо засыпает на ходу, не в силах сопротивляться медленному потоку времени — даже тренировки не помогают, а ведь раньше…       Он машинально чихает, по инерции проводя по стеклу тряпкой. Во всем виноват ворох пыли, поднявшийся из-за того, что от безделья он решает разобрать тайное убежище Принцессы, потому что теперь, кажется, это единственное безопасное место во всем Доме — даже в спальне Ибо чудится, что за ним неустанно следят.       (И это правда)       Уборка успокаивает. Ибо нравится строить, собирать из подручных средств нужное и необходимое, как какой-то примитивный, но отчего-то он совсем не ощущает себя как-то иначе. Раньше, до всего этого, еще даже до того, как на его тело нанесли первую руну, у него был целый ящик головоломок, и вечерами, дожидаясь родителей с очередного рейда или просто развлекая себя, Ибо разгадывал их, собирая фигурки. Время пролетало, Ибо не скучал — так что еще нужно?       Было весело.       Так что сейчас то, чем Ибо занят, немного напоминает о детстве. Машинальные действия, он точно знает, что должно получиться. Устаканиваются мысли, разлетаясь птицами, уходит и сонливость, от которой, как казалось Ибо еще совсем недавно, совсем невозможно спастись.       Когда он слышит тихий, но четкий троекратный стук, Орешек высовывает мордочку из своего домика и приподнимается на лапках, пытаясь вылезти. Она в нетерпении скребет когтями, мявкает, и Ибо приходится шикнуть на нее:       — Тихо, — говорит он, бупая ее в розовую кнопку носа. Именно бупая, как говорит Сяо Чжань, стоит Ибо только прикоснуться пальцем к кошачьей мордочке. Ибо нравится это слово.       (Нравятся все слова, которым учит его Сяо Чжань. И не только слова)       Орешек скалится, одна из ее губ чуть дергается вверх, оголяя клык, и Ибо, всегда находящий это умилительным и трогательным, тихо смеется.       Стук повторяется еще несколько раз. Ибо дергает на себя ручку и сразу же отступает на несколько шагов назад, впуская свою гостью. Когда она молча закрывает за собой дверь и осматривается, сережки-колокольчики в ее ушах звенят, накидывая незримую паутину морока.       У него уходит несколько секунд, прежде чем избавиться от этого наваждения. Если честно это очень сложно: чужая магия растворяется в крови, ломая и подчиняя, принося при этом удовольствие, которое так и хочется продлить. Противостоять ей получается через раз, и, возможно, в этом есть только вина самого Ван Ибо, а не того, кто учил его. Ни Наставник, впервые показавший действующую от этой порчи руну, ни Сяо Чжань, решивший, что Ибо это необходимо больше того, чем они в тот вечер тогда занимались.       (Ладно, стоит признать, что ему понравилось: секс и магия отлично сочетаются)       — Как все прошло? — не может не спросить Ибо у гостьи, когда удается преодолеть навязываемые чары.       Его гостья молчит. Ей куда интереснее Орешек, чем вопросы Ибо, сходящего с ума от нетерпения с тех самых пор, как гостья получила от него согласие на помощь. Как будто у него вообще был выбор.       (Причины отказывать не было)       — Госпожа Ян, — зовет он настойчиво. — У вас получилось?       Госпожа Ян, колдунья Ян Ми, принявшая облик одной из его сестер-Охотниц, — Небеса святые, до сих пор нет возможности поверить, что он пошел на это безумие, — наконец кидает на него свой взгляд. И Ван Ибо в который раз поражается, как сильно она изменилась: круглое, полноватое лицо, больше глаза, низкий рост и виднеющиеся на коже вензеля рун. И если не знать, кто на самом деле стоит перед ним, то девушку, держащую Орешек на своих руках, спокойно можно принять за дитя Небесного царства.       Только вот ее льдинистые глаза, надменность которых всегда восхищала Сяо Чжаня — тот не раз признавался в том, что у колдуньи Ян особенный взгляд, — выдают ее истинную сущность.       — Она смотрит так по-особенному, — говорил он, и Ибо склонял голову к плечу, слушая. Или делая вид, наслаждаясь больше тем, как приятно ощущаются пальцы Сяо Чжаня у него в волосах. — Ты поймешь, если увидишь, но скажу, что ей сразу хочется повиноваться.       Он не солгал, и когда Ибо впервые сталкивается с Ян Ми лично, то понимает.       — Он в порядке — если тебя это интересует, — отвечает госпожа Ян. Ибо фыркает, чувствуя, как начинает легонько покалывать уши. — Но это все.       Хочется спросить, что означает это ее «в порядке». Ибо уж точно знает, какие условия в темницах — сам приводил туда заключенных, присутствовал на допросах, пытках. Так что это означает на самом деле?       — Ему что-нибудь нужно?       Брови госпожи Ян Ми изящно выгибаются.       — О, — заключает она, склоняя голову к плечу. Орешек тычется мордочкой ей в подбородок, начинает мурчать, ласкаясь сама. Ибо немного (много) завидует: к нему она так не дружелюбна. Ян Ми, пристально глядя на него, отвечает: — Сходи к нему сам.       — Я не могу.       — Вы удивительно организованы, но так тупы, — ехидно замечает колдунья. — Впрочем, чего я ждала? Это обычное поведение Охотников: кто-то сделает нашу работу за нас, а мы припишем все заслуги. Да и к тому, чтобы махать кулаками, ум совсем не нужен.       Молча проглотив колкие шпильки, Ибо отворачивается. И не из-за того, что не может смотреть, как кошка Сяо Чжаня, его любимица — опаснейшее существо, между прочим! — сейчас ведет себя неподобающе (Не ревнуй, бао, она любит тебя, но ей нужно время). Нет, вовсе не из-за этого.       (Ван Ибо большой лжец)       — Ладно, — вздыхает Ян Ми и опускает Орешек обратно в ее коробку. — Я пришла не за этим.       Ибо едва сдерживает себя, чтобы не фыркнуть — только дергается один из уголков губ в усмешке. И он очень надеется, что колдунья не видит этого.       — Мне нужен доступ в одну из секций библиотек.       Госпожа Ян Ми не называет, какая именно ей нужна, но Ибо догадывается.       — Нет, — и для убедительности качает головой. — Я не могу.       — Когда ты соглашался помочь, то знал, на что придется пойти, — напоминание бьет больно. Пару ударов сердца Ибо даже не может дышать. Своими словами Ян Ми не щадит, спрашивая: — Так почему сейчас ты отказываешься от самого легкого?       — Потому что мне нельзя покидать жилое крыло и заходить дальше тренировочных залов. Даже сейчас, находясь здесь, я рискую, что меня хватятся, если кому-то приспичит заглянуть в мою комнату.       — Меня должны волновать твои проблемы?       — Поосторожнее, — огрызается в ответ Ибо, ощущая, как клокочут в горле яростные слова. — Я могу сдать тебя.       В волосах госпожи Ян Ми вспыхивают молнии. Крохотные, шарообразные, они искрят и стрекочут, и в любой другой момент Ибо восхитился бы этой колдовской меткой, но не тогда, когда она требует от него невозможного.       (И так с самого начала их вынужденного сотрудничества)       По правде говоря, ему никогда не нравилось, то что она предложила. Что-то внутри него, что-то, сидящее в самых укромных уголках в его голове, подсказывает, ощетиниваясь в моменты, когда они приступают к очередному шагу в их плане.       Которого, в общем-то, и нет. Все, что ему говорит колдунья — позволяет узнать, как думает сам Ибо, — настолько крошечно и практически не имеет смысла. Она говорит: «Верь Сяо Чжаню, он никогда не лжет», стоит ему прийти на назначенную встречу. «Держи», — и протягивает ему кошачью переноску, и Ибо наконец понимает, зачем его вообще пригласили.       (Не то чтобы он не догадывался, конечно)       И вместо того, чтобы вызывать подмогу и заключить колдунью под стражу, Ибо принимает переноску и выслушивает, что ему предлагают. Вместо того, чтобы принести Сяньли Главе Дома как трофей и главную улику одновременно, он прячет ее в чулане, обустраивает ей спальное место и кормит. Вместо того, чтобы принять сторону своих, Ван Ибо, дитя Небесного царства, ступает на путь предательства.       (Во всем виновата глупая и такая ненужная любовь)       — Тебе придется добыть мне пропуск, Охотник, — слышит он твердый голос и, моргая, возвращается в реальность маленького чулана. — И ты не сделаешь того, о чем угрожаешь. И знаешь почему?       Он хмыкает.       — Потому что Сяо Чжань, Верховный колдун, сотрет тебя в порошок.       А вот это сейчас…       Ибо сжимает кулаки, глуша в себе так некстати подступающую ревность. Ян Ми в настоящем облике красива, сильна, одного вида с Сяо Чжанем — и как тут не предположить, что между ними что-то определенно было? К тому же, если учесть, каким тоном о ней всегда отзывался сам Верховный колдун и что именно она сейчас пришла на помощь, обещав привести к правде, отделаться от этих черных, нападающих вороньем, мыслей не получается.       Ибо пытался правда. Но стоит чему-нибудь напомнить об этом, как контроль над холодностью и равнодушием пропадает.       (По правде говоря, Ван Ибо хочет сломать ее тонкую бледную шею, услышать хруст костей, потому что она раздражает, бесит, выводит из себя, соперница — так, кто подходит Сяо Чжаню куда лучше, чем Охотник с Небесной благодатью.       Небо, дитя, сколько в тебе желчи)       — Прекращай, — он не замечает, как она подходит ближе. Когда Ибо делает вид, что не понимает, уголок ее губ дергается. — Я вижу, что ты думаешь, Охотник.       Мысленно ругнувшись, Ибо вспоминает: пока она находится в этой личине, магические силы ограничены сережками-барьерами, чтобы личность не раскрыли, но даже при этом госпожа Ян Ми не теряет своей врожденной способности читать чужие мысли.       Это то, что невозможно спрятать — одна из ее колдовских меток, о которой, к слову, в их досье нечего не сказано. Конечно, известно, что существуют колдуны, имеющие больше, чем одну, метку, но Ибо никогда таких не встречал. Интересно, у Сяо Чжаня точно так же, или у него все же одна? Но, в таком случае, Ван Ибо понятия не имеет, почему колдунья Ян считается второй по силе: судя по ее меткам, она — потомок кого-то очень и очень сильного в царстве нечисти.       — Мы договорились, что ты не будешь этого делать без необходимости.       — А еще о том, что никто не задает вопросов и выполняет все, что я скажу, если ты хочешь, чтобы я раскрыла тебе правду. Так кто тут первым нарушает соглашение?       В повисшем между ними тяжелом молчании слышен только громкий мявк Орешек.       Ибо недовольно, как-то больше, наверное, раздасованно цокает. Ян Ми улыбается:       — Когда я пришла к тебе, я попросила защиты. Не для себя — для нее, — колдунья кивает в сторону Орешек. — Она очень дорога мне и Сяо Чжаню. Но не из-за того, что между нами были романтические отношения, как ты думаешь, а потому что она спасла нам обоим жизнь.       — С чего я должен тебе верить?       — А я не прошу мне верить, — Ян Ми пожимает плечами. Ее холодный взгляд прожигает Ван Ибо насквозь, и он чувствует, как лед из ее глаз проникает и в него, сковывая внутренности. — Я прошу только о защите. Потому что вы, при всей своей силе, осведомленности и всем своем положении, не видите ничего, что вам не выгодно. Вы не будете слушать и выяснять, кто на самом деле прав, а кто — виновен, потому что иногда результат совсем не оправдывает ожиданий. Верно?       Ибо едва с ней не соглашается, но останавливает себя и лишь поджимает губы.       — Ты знаешь, кто такие на самом деле Сяньли? — и, опережая, предупреждает: — Лучше ответь, я серьезно.       — Существа, питающиеся жизненной силой людей, — Ибо чувствует себя глупо. — Существует легенда, что если Сяньли поглотит сорок четыре души детей Диюя, то ее владелец получит силу, способную повелевать всем Сумеречным миром.       — Чушь собачья, — фыркает в ответ колдунья. В волосах вновь появляются чуть синеватые молнии. — Если бы так было, то у каждого второго в Сумеречном мире было бы по Сяньли.       — Они же рождаются раз в тысячу лет.       — Тоже неправда. Чему вас вообще обучают?       Ибо поджимает губы. Молчи, говорит себе он, просто молчи. Ты же помнишь, что она сказала — правда важнее всего. Это же колдуны, это их сущность, и вот почему с ними лучше не иметь никаких дел.       — Так, ладно, — вздохнув, Ян Ми оглядывается и, приметив возле окна большой ящик, усаживается на него. Закатывает рукава свитера, оголяя руки и показывая руны, и Ибо чудно́ глядеть на них. Он отворачивается, слыша: — Объясню: Сяньли рождаются от людских горестей и печалей, а не из-за того, что на них снизошли диюйские боги, как все думают, даровав им часть своей силы. Чем сильнее очаг, тем быстрее рождается Сяньли. Именно примитивные создают их, как големов, потому что им некуда выплеснуть все свои эмоции. В древних колдовских свитках, датированных еще десятью тысячами лет назад, говорится, что Сяньли впервые были замечены на территории Египетского Царства. Египтяне считали их за своих Богов, потому что они принимали человеческий облик. Частично, ведь чем Сяньли старше, тем она сильнее овладевает этой способностью. Это не обязательно может быть кошка, Охотник, вспомни их изображения. Люди поклонялись им, приносили души добровольно, продлевая их жизненный цикл. А те взамен даровали им то, что они желали. С оговорками, конечно, но договор был заключен и расторгнуть его невозможно. Потому что Сяньли умеют мстить, и, поверь, ты не хочешь знать, на что они готовы. Могу лишь сказать, что мумификация происходила не просто так. Конечно, все это на фоне легенд и рассказов, но вот кто на самом деле такие Сяньли, а вы почему-то считаете, что они имеют отношение только к детям Диюя. Только вот ты же знаешь главное правило Сумеречного мира?       — Все легенды правдивы, — отчего-то голос подводит его, когда он отвечает. — Выходит, что Сяньли живут среди нас?       — После того, как Повелитель Небесного царства сошелся в поединке с Повелителем Диюя и случилась великая битва, итогом которой стало появление Сумеречного мира, Сяньли стали прятаться. Я думаю, мне не нужно объяснять, что послужило причиной, — Ибо сглатывает, стоит этим словам прозвучать до конца. — Многие из них потеряли память и забыли, кем когда-то были — чем меньше ты потребляешь душ, тем слабее становишься. Обычный закон мироздания, который еще никто не сумел обойти. Они практически исчезли как вид, и в истории остался лишь след. Единственные, кто никогда не переставал верить в их существование, все те же египтяне — по свиткам, которые до нас дошли, их вера складывалась тысячелетиями, они считали, что человеческая душа состоит из нескольких частей и ею обладают не только люди, но и также животные и боги. Замкнутый круг, но эта та правда, от которой никуда не уйти.       Когда она заканчивает, Ибо в задумчивости чешет подбородок. Действительно ли колдунья говорит правду? Да, он знал, что Сумеречный мир и мир примитивных тесно связан, но не думал, что настолько. А что если и все остальное тоже может оказаться ложью, и история переиначена первым Сумеречным Охотником специально? Но зачем и почему ему это делать?       У него начинают покалывать виски. Вздохнув, Ибо переводит на колдунью взгляд, понимая: она все слышала. Все его сомнения, все обуревающие его чувства — от нее ничего не укрылось.       — Это все равно не объясняет того, что сейчас происходит.       — Да, — соглашаются с ним. — Но тот, кто стоит за всем этим, имеет другую цель. Ему нужна настоящая Сяньли, — Ибо переводит взгляд на Орешек, вылизывающую свои лапки. — Но я ему ее не отдам.       — Как он ее получит, если мы тоже ищем ее?       Взгляд, которым колдунья смотрит на него, говорит громче любых слов. Ибо сглатывает, ощущая, как по телу проходится неприятная и липкая дрожь. Во рту становится сухо, он сглатывает, пытаясь дышать глубже.       — Ты знаешь, кто он, — в конце концов говорит Ибо, понимая, что от правды никуда не убежать. — Настоящий преступник. И это не Сяо Чжань. Это и правда не он, — повторяет он, и в этот самый момент его охватывает такая радость, от которой немного дрожат руки.       — Да. Но я скажу сразу, у нас нет никаких доказательств, чтобы обличить его. Поэтому нам и нужна твоя помощь.       — Почему он не сказал мне сразу? — глупый вопрос срывается с губ прежде, чем Ибо успевает остановить себя. В ожидании ответа он все-таки забывает, как дышать, и когда Ян Ми грустно улыбается, а после отвечает, в сердце словно вливают раскаленный Адамас.       — Он не доверяет мне, — голос звучит глухо и даже не дрожит. Чувство, которое Ибо сейчас испытывает очень похоже на действие рун: сначала все хорошо, даже отлично, а потом, когда сила иссякает, остается только пустота. Сглатывая, он спрашивает: — Что изменилось сейчас?       — Ты должен понимать, Ван Ибо, — она впервые называет его по имени, и в ее взгляде и голосе отчетливо слышно сочувствие. Очень необычно, Ибо не привык, чтобы так. — Мы не доверяем никому, кроме себя. Так уж устроена наша природа.       — Но Сяо Чжань верит тебе.       — Да, — Ян Ми грустно улыбается. — Но и на это есть причины. На самом деле, это я доверяю ему больше, потому что мне больше некуда пойти. В мире не осталось существ, которые могли бы мне помочь, кроме Сяо Чжаня. Что же до него… я не знаю, что на самом деле он чувствует и о чем думает. Хочешь — верь, а хочешь — нет, но он единственный, чей разум я не могу прочитать. Все дело в его происхождении.       — Кто он такой? — Ибо не уверен, что сейчас хочет знать ответ. Ему все еще больно от того, что услышал пару минут назад, и нужно переварить. Нужно подумать, потому что все еще есть вероятность, что госпожа Ян Ми лжет.       (На самом деле, нет)       — Я не могу сказать тебе.       Этот факт так раздражает, гуи ее задери, что Ибо все-таки не выдерживает. Плотину его спокойствия прорывает, гнев стремительным потоком рвется наружу, и он в яростном бессилии от понимания, что никак не может повлиять на ситуацию, бьет кулаком по стене.       Боль отрезвляет, но не надолго. Он продолжает бить, не обращая никакого внимания на то, что костяшки сбиваются в кровь, что она остается на стене — что угодно, лишь бы не чувствовать, не знать, забыть, вычеркнуть из своей головы.       На плечо ложится рука. Ибо чувствует, как в него порционно вливается тепло. Замерев, он припадает лбом к стене и закрывает глаза, позволяя Ян Ми утешать себя.       Так унизительно, так невыносимо больно. Еще никогда не было так больно.       (Как же больно падать с Небес, мальчик)       — Мне правда жаль, — после небольшого молчания говорит колдунья. Она сжимает его плечо и отходит. — Я уверена, Сяо Чжань расскажет тебе все, о чем ты захочешь узнать, как только это закончится.       Ибо не становится легче от ее прикосновения или слов утешения и вряд ли станет. Нет, станет, но позже, намного позже, но не сейчас.       — С чего ты взяла? — саркастично спрашивает он. — Думаешь, то, что мы спали друг с другом или то, что я помогу вам, заставят его раскрыться?       — Нет, не это, — отойдя, она чем-то шуршит позади него. — Но я знаю его достаточно давно, чтобы понять: ты дорог ему, как не был дорог никто много-много лет. И поэтому я пришла к тебе, а не потому что мне больше не к кому пойти — поверь, есть, у Сяо Чжаня своя команда поддержки. Но, как оказалось, ее сил недостаточно: мы кое-что не учли, Ибо, и поэтому нам нужна твоя помощь.       — Зачем настоящему преступнику Сяньли?       — Легенда о сорока четырех, помнишь? Она частично правдива, с одной оговоркой — нужно убить сорок четыре тысячи представителей Нижнего мира. Именно скормить их души Сяньли в день, когда взойдет кровавое солнце, и его первый луч коснется священного оружия, что хранится в Городе Стекла.       — Это только начало? Убийства, которые происходили, да? Он убивал примитивных и убил одного из нас только из-за того, что ему нужно было отвлечь наше внимание.       — А еще собрать часть Нижнего мира в одном месте. Как думаешь, на какой день назначен суд над Сяо Чжанем?       — В первую ночь следующего месяца, — одними губами выдавливает из себя Ибо. — Он —Верховный колдун, собраться должны практически все представители Нижнего мира.       — Именно, — Ян Ми смотрит на него твердым взглядом, а потом говорит то, о чем Ибо уже и так успел догадаться: — Наутро, когда будет оглашен приговор, взойдет кровавое солнце. Так ты поможешь нам, Охотник Ван?       В образовавшейся тишине слышно, как Орешек опять начинает царапать своими ноготками коробку. Ибо скашивает на нее свой взгляд, встречаясь с удивительной красотой ее глаз, и может только кивнуть.       Как бы ни было ему тяжело, как бы он себя сейчас не чувствовал, но допустить массового убийства он не может. Все-таки он рожден Сумеречным Охотником, и в его крови небесная благодать.