Моменты галактической жизни

— Ты опоздала. Воленн проходит мимо стола дальше в каюту, не глядя на ледяной блеск синих глаз. Кисти Малавая, только что быстро набирающие отчет, замирают на секунду, а потом звуки клавиш под ними превращаются в отрывистые, раздраженные удары. — Я ненавижу, когда кто-то опаздывает, — сухо цедит капитан. — Извини. — «Извини», — издевательски передразнивает он ситха. — Думаешь, этого достаточно? Недостаточно. Воленн прекрасно знает ответ. Она молчаливо склоняет голову, пропускает между пальцев свободно ниспадающие серебряные локоны. — Я закончу рапорт, — продолжает Куинн. — Ты разденешься сама, затем встанешь на колени у постели. Я хочу, чтобы твои руки и грудь лежали на покрывале, белье было спущено, а волосы убраны и не закрывали спину. Тебе понятно? — Да, — Воленн практически хрипит это, потому что его ровный и властный тон ничем не отличается от того, каким капитан озвучивает приказы остальным. Она ждет долго, ткань под ее телом давно согрета. Каждая минута ожидания лишь распаляет, и сохранять неподвижность Воленн все труднее. Жесткое армейское сукно царапает кожу, но не приносит желаемого удовольствия, как она ни пытается об него потереться. Куинн наконец завершает дела, подходит и останавливается за спиной. Воленн не видит его, но ясно представляет железную осанку. Высоко поднятый подбородок. Офицерскую форму, застегнутую на все замки и облегающую крепкое тренированное тело. Невольно задерживает дыхание. — Восемь, — без единой эмоции напоминает он. — На столько минут ты опоздала. Повелительница не спрашивает, зачем он считал. Через мгновение всё становится очевидным, когда в мерном гудении корабля звонко щелкает пряжка ремня. Академия научила Воленн терпеть боль. Узкая полоска кожи — ничто по сравнению с электропосохами и учебными клинками. Ничто по сравнению с ожогами светового меча и разъедающими горло парами кислотных бомб. Но в бою Воленн готова к боли. Здесь она воспринимается иначе. Ногти судорожно хватают ткань покрывала с каждым свистящим ударом, железный привкус во рту говорит о прокушенной в очередной раз губе. Куинн не жалеет силы. И самое мерзкое в нём — наслаждение властью и контролем над лордом ситхов, чего он, мелкий офицеришка, не способен добиться без позволения. Растрепанные смоляные прядки, бисеринки пота на лбу и кривая, садистская ухмылка на красивом лице — Воленн запоминает всякую деталь, какую только удается увидеть. Он велит забираться на кровать, когда больше не может сдерживать возбуждение, жгучие алые полосы на теле переплетаются с отпечатками его рук. Секс вторичен — он просто дополняет упоение от его близости, от его сбитого дыханием голоса и импульсивных, запрещенных ею поцелуев. А после появляется грань, которую Куинн не выдерживает. — Вы можете остановить меня в любой момент, милорд, — Малавай ласково проводит пальцами по красному следу на её запястье. — Не стоит терпеть, если вам стало неприятно или… — Замолчи, — лениво отмахивается Воленн. — Прими душ, потом проверь корабль перед выходом из гипера. — Как пожелаете, милорд, — капитан, несмотря на явное нежелание, поднимается и спешно натягивает одежду. Вне спальни лорду Малавай не перечит. Всё же, он неожиданно останавливается на полушаге, и его серьезное выражение озаряет слабая, почти нежная улыбка. — Возможно, когда-нибудь мы бы могли… — Куинн смущенно запинается, будто сморозил глупость. — Простите. Если вы захотите по-другому, то, безусловно, скажете сами. — Нет, — мрачно говорит Воленн уже закрытой дверной панели. — Если ты окончательно захватишь моё сердце, это точно станет началом конца.