О неизбежности боли и нежности

      Где-то в ночи воет собака. Я широко распахиваю глаза и просыпаюсь.       Разница невелика: что так, что этак темнотища. Но во сне было как-то незаметно, что Тори справа закинул на меня свою медвежью лапу, а мелкий Гармэт слева ногу на меня завернул.       Ситуация, я бы сказал, похабная. Ладно, не сказал бы — Гармэт и правда маловат ещё, а Тори за такие шутки и нос может разбить. Раздражают они меня, и Тори — больше. Ну, ему положено, он же сейчас моё начальство. Гармэта ещё можно терпеть — он мне даже чем-то брата напоминает. Тот так же в детстве прибивался под бок, наслушавшись историй о неупокоенных душах. А вот о том, кого из родни мне напоминает Тори, лучше не думать. Кое-кого, кому тоже любой мой чих не нравится. Но у него хоть какое-то право есть, наверное, по крови или там в силу возраста. А Тори слишком уж задаётся. Зла иногда не хватает.       Но что поделать, конец осени выдался холодным. Греемся о тех, кого Джейна послала. У ребят вон есть способы повеселее — опять, поди, выпивают в караулке. Вот бы сейчас тоже… Но нетушки. Я с ними расплевался.       Точнее, они смертельно обиделись, потому что Тори как начальство не нравится никому. Этого можно было бы избежать, если бы я постарался. Сам бы остался начальством, и всем, кроме Торальта, жилось бы просто прекрасно. Но я же дурак, который даже о себе позаботиться не может, а о других и вовсе не думает. Так что имеем то, что имеем.       В сердце вгрызается тоска. Нехорошо всё это, неправильно. За осенью идёт зима — долгая, морозная. Чтобы её пережить, хоть кто-то рядом нужен. А у меня только Тори и остался. Дар занят, редко может вырваться, да и навязываться ему мне как-то не хочется. А Кара… Кара…       Нет-нет-нет, не надо, не думать, не вспоминать.       Потому что становится уже не тоскливо, а страшно. Потому что я будто снова далеко от дома, совсем один, и идёт снег, и идти мне некуда, и…       И чего вот я просто тогда не лёг в сугроб и не замёрз насмерть? А так каждый день приходится вставать, и дальше жить.       Тяжко. Почему мне так тяжко? Может, потому что я так и не выплакался, не отгоревал? Это же поможет? Это же… можно?       В ухо затекает что-то мокрое и горячее. Слезы?       Нет. Вот просто — нет.       Мысленно отвешиваю себе оплеуху, и ещё пинка в живот на всякий случай. Разнюнился тут. Крыша над головой есть, кормят, не бьют. Многим — да почти всем на свете — живётся гораздо хуже. И ты сам виноват. И сам сюда вернулся. Так что нечего теперь. Если не нравится — возьми да уйди, и сдохни в канаве. А трусишь — стисни зубы, и живи дальше.       Дышу, подстраиваясь под похрапывания Тори и тихое сопение парнишки Гармэта. Вроде бы успокаиваюсь.       Не понимаю, как меня ещё чужие слова ранят. Сам себе я вещи похуже говорю.       Где-то снаружи воет собака. Здесь, внутри, воет моя душа.       Идти всё ещё некуда. Впереди длинная-длинная зима, и каждый день я буду лицезреть недовольную рожу Тори, и выслушивать от него, что толку от меня никакого нет и не будет, всё, что я ни сделаю, надо переделывать, и вообще, только его святыми молитвами… Он, кажется, серьёзно решил держать меня при себе круглые сутки. Так что, даже если бы у меня ещё были приятели, времени бы на них не осталось.              Самое смешное, что я выдержу. Выживу. И каждый день буду вставать, получать по носу, падать, снова вставать и идти дальше. И может, когда-нибудь всё станет лучше. Но думать об этом сейчас нет сил.       Тори что-то ворчит сквозь сон, шевелится, и чуть было не сгребает меня в объятия. Странная у нас взаимная ненависть. Очень странная.       — Зато ты тёплый, — сообщаю ему тихо и недовольно. Хоть какая-то польза.       Может, завтра рассказать ему, что он ночью обниматься лез? Он и врезать, конечно, может, без дураков, но до этого мне будет весело.       Где-то, где одиноко и холодно, всё никак не унимается собака. А я, наконец, пригреваюсь и засыпаю.