О неизбежности боли и нежности

      Конечно, Илько не ожидала, что их воссоединение пройдёт, как в сказке. Что он появится на въезде в деревню, и плащ на нём будет алый и с золотой вышивкой, и в волосах его запутаются рассветные лучи. И конь под ним будет — самый лучший на свете конь, но он спешится прямо перед Илько, чтобы она могла кинуться ему на шею. И после этого они будут счастливы. Но жизнь — не песня и не сказка.       Даже если бы Трис возвращался со славной победой, всё равно так бы не получилось. А он… он вернётся домой из плена. И это будет тяжело, хотя без него всё равно было тяжелее.       Главное — пережить время между тем, как она узнает, что он вернулся, и тем, как ей будет позволено его увидеть. День. Может, два. Потом уж она сама придёт, и всё равно, что люди скажут. От злых слов ещё никто не умирал.       А потом нужно будет сдержаться, и взаправду не кинуться ему на шею. Не разрыдаться. Не закричать: «Ну и зачем ты во всё это влез, видишь же, что получилось!». Просто сидеть, смотреть, и обмениваться какими-то неловкими глупыми словами.       Даже просто смотреть будет тяжело, она это знает. Он наверняка похудел, осунулся. Ещё хуже, что он будет прятать взгляд, лживо смеяться, и ни слова на её вопросы не ответит. Можно будет только гадать о том, что с ним сталось — ловить обмолвки, оговорки, высматривать следы на коже и страх в глазах.       Тяжело это будет и больно. Но ему-то пришлось ещё тяжелее.       Вот чего Илько ожидала, чего боялась, к чему готовилась. А вышло оно совсем не так.       Настоятельнице той ночью не спалось. Её что-то терзало, может, то же, что и Илько. Трис ей приходился родным племянником. И они до самого рассвета о нём молчали. Молились — может, тоже о нём. После этого Илько разрешили сегодня подольше поспать.       А она почему-то улизнула к озеру. Тому самому, которое этот дурак всегда называл «наше».       Она просто хотела побыть одна. Может быть, выплакаться. И точно уж ничего ей сердце не подсказывало. Наверное.       Потому что у озера был Трис. И его совсем не по-сказочному выворачивало на траву. Зато сразу понятно, что он ей не мерещился.       Зря она беспокоилась — сдерживаться не пришлось. Ни обнять она его не смогла, ни заплакать. Просто замерла на месте. Оторопь взяла.       Как в страшном сне, где перед тобой дом родной горит, и весь мир рушится, а ты ничего не можешь сделать — только смотреть.       А Трис тем временем утёр рот, обернулся… И тоже застыл. Глаза у него были такие огромные. И слишком много в них всего.       — Илько, — наконец тихо и хрипло позвал он, — Это же ты?       Она кивнула — неверяще, медленно. И еле удержалась на ногах. Потому что Трис налетел летней бурей, и вцепился в неё крепко-крепко. Как утопающий.       Джейна Пресветлая, он был живой и тёплый. Отощавший, да, кожа да кости. Она чувствовала его рёбра под своей рукой. Другую запустила в спутанные волосы. Джейна-Джейнушка, он был здесь.       Кажется, по её щекам текли слёзы. Кажется, он всхлипывал ей в плечо. Но стоило Илько шмыгнуть носом, Трис тут же отстранился.       — Прости, прости, — пробормотал он, стирая большим пальцем слезинку с её щеки. — Прости, что вот так вот… От меня воняет, да? Я сегодня ночью вернулся, забрался к себе домой, и полез, наелся чего там в кладовке было. Зря, получается? Дурак я, да?       Илько отошла на шаг, окинула взглядом его всего. Одет в какие-то обноски, но хорошо же, что вообще одет. Ноги сбиты, да почему он босиком? Следы — на запястьях, на лодыжках, на шее — это же от оков?       Тяжело. Больно. Как он это выдержал? Как ему хватило сил?       Илько не знает. И не знает, как ей хватило силы улыбнуться.       — Дурак, — ей хотелось ответить твёрдо, немного сердито, как сказала бы прежде, но голос слишком дрожал. — Дурак ещё тот!       И Тристан слабо-слабо, тенью своей прежней улыбки, но всё же улыбнулся ей в ответ.