О неизбежности боли и нежности

      — Нора! Но-ора! — зовёт её Хельм. Нора не откликается.       Скрипит, приоткрываясь дверь. Это Хельм заходит в её комнату и оглядывается по сторонам. Но Нору ему не найти. Она сидит на подоконнике, спрятавшись за шторой, и, кажется, даже не дышит. Между подоконником и столом, между столом и кроватью, между кроватью и стеной очень мало места — в комнате еле развернёшься. До Норы не добраться. Хельм даже не пытается. Он вздыхает — Норе отлично слышно — и уходит, отправляется искать её дальше.       Нора считает до десяти. Ещё раз — на всякий случай. Потом бесшумно соскальзывает с подоконника и запирает дверь. Разваливается на кровати со вздохом облегчения. Вы успешно скрылись от погони и открыли новое достижение, или как там у Блэйда в этих дурацких играх. Правда, это новое-старое достижение. Скорее, уже блестяще отработанный навык — «Уход от разговора».       Просто Хельм как обычно — «Как дела в школе?», да «Что случилось?», да «Кто тебя обидел?». На треть её брат состоит из вопросов и прочих проявлений неуклюжей заботы. На треть — из несгибаемой силы. И ещё на треть — из всякого тёмного, вредного и Клинтоновского.       А Нора состоит из такого на сто процентов. Для ответов совсем не остаётся места.       Нет, она могла бы кое-что сказать. Что-то в духе: «Да никто-никто меня не обижает. Да попробовали бы. Ничего не случилось, я просто злюсь. Просто злюсь, потому что злая. Потому что характер скверный, язык острый, самомнение до небес. Ты послушал бы, что про меня в школе говорят, а, братец». Но так говорить нельзя. Хельм уверен, что Нора — самая-самая лучшая, и другого мнения не принимает. Даже от самой Норы.       Он бы на эту воображаемую тираду ответил мягким вздохом, укоризненным взглядом. Сказал бы: «Нет, теперь я точно вижу, что что-то случилось. Давай поговорим».       А если Норе не хочется говорить? Если ей хочется орать на людей, ругаться до хрипоты, биться, царапаться — но не с кем? Не на Хельма же орать. Нельзя. Он, пожалуй, единственный человек, ради которого она сдерживает все свои сто процентов. Даже Блэйду иногда достаётся, а Хельму — никогда. Старших надо уважать, а, братец?       У него тоже есть какие-то установки насчёт младших. Сам-то он будто Норе о своих проблемах рассказывает. Он свои проблемы раньше за школой избивал, теперь хоть по мячам лупит в секции. Или наматывает круги по кварталу. Или просто покрепче стискивает зубы. А Нора берёт с него пример. Не в спорте, так хотя бы в стискивании зубов. В хранении секретов. В том, чтобы оберегать друг друга.       Получается в итоге какая-то ерунда, но что тут поделаешь? Вот такие вот они злые и деструктивные. Это Карриан Гарриэт так сказал — «Чувствую в вас, Клинтонах, сильное деструктивное начало», и ещё очки воображаемые поправил. И был жестоко высмеян Сьюзан за то, что выпендривается, ещё до того, как Нора успела хоть что-то сказать.       Пышка, однако, тоже очень злая девочка, но мастерски притворяется хорошей. Когда Нора попала с ней в один класс, она её поначалу совсем не замечала. Тихая такая девочка, на уроках сидит спокойно, на переменах тоже разве что подружкам подхихикивает. Нора думала, что Сьюзан даже не из тех жалких девиц, что просили её познакомить их с Хельмом, а из ещё более жалких — тех, что даже попросить не решаются. Что на неё можно при случае сорваться — и она даже ответить не сможет.       Ну Нора попробовала, когда их вдвоём оставили пересдавать тест по физике. Было очень неприятно чувствовать себя идиоткой, да ещё и такой же идиоткой, как какая-то девчонка Гарриэт. Так что стоило Сьзан попросить её о сущей ерунде — то ли пересесть на другое место, то ли одолжить ручку или листок бумаги — и Нора обшипела её по полной. И внешность, и манеру одеваться, и то, как она на уроках еле мяукает вместо нормальных ответов. Нора была уверена, что и тут ответа можно не ждать.       А Сьюзан выслушала от начала и до конца. Только уши у неё краснели всё больше, и всё четче веснушки проступали на лице. Когда Нора вроде как потеряла мысль, и переводила дыхание, Сьюзан вдруг резко спросила:       — Закончила?       Вопрос был неожиданным, и Нора машинально кивнула.       А Сьюзан ещё более неожиданно врезала ей тетрадкой по лицу.       — Ты, блин, думаешь, тебе всё с рук сойдёт, потому что ты красивая, и язык хорошо подвешен? — интонации у Пышки были абсолютно Норины. — Думаешь, ты всем нравишься? Да тебя еле терпят, только сказать боятся!       А Нора держалась за пострадавшую щёку, и чувствовала, как её захлестывает злое веселье:       — О, думаешь, я не знаю? — начала было она, но тут наконец пришла учительница.       После того, как они переписали несчастный тест, Сьюзан слишком быстро выбежала из класса. Нора положила свой листок на листок Сьюзан — весь в расплывшихся пятнах — и не спеша направилась в женский туалет.       Конечно, Сьюзан была там. Яростно тёрла глаза, плескала в лицо холодной водой. Она плакала, потому что её ранили Норины слова, или это был такой отходняк после вспышки гнева?       Она плакала, и писала грёбаный тест по физике. Ох уж эта девчонка.        Сьюзан подняла глаза к зеркалу, и увидела Нору       — Чего тебе? — спросила она, громко шмыгнув носом.       Нора подержала многозначительную паузу, и медленно проговорила:       — Я знаю, что я мало кому нравлюсь. И на самом деле я злилась не на тебя.       — Извинения будут приняты, если ты скажешь «извини», — буркнула Сьюзан, огорчённо разглядывая забрызганную жилетку.       Нора хмыкнула. Вот как.       — А ты извинишься? — почти пропела она. — Ну, за то, что ударила меня по лицу?       Сьюзан посмотрела ей прямо в глаза — и только тут Нора заметила, что глаза у неё зеленущие. Сьюзан твёрдо сказала:       — Нет.       — Тогда мы квиты, — улыбнулась Нора, и вышла из туалета.       Вот как-то так всё и началось. Потом ещё оказалось, что их дурацкие старшие братья учатся в одном классе. Потом подружились их дурацкие младшие братья. В любом случае, со Сьюзан они теперь крепко связаны.       Она всё ещё пытается прятаться, скрываться за маской хорошей девочки. И очень весело её тормошить, срывать эту маску, злить её. Не так, как в первый раз, не совсем всерьёз. Ранить Сьюзан Норе почему-то неприятно.       Да, надо просто завтра снова поцепляться к Пышке. Жизнь станет веселее, и Хельму будет не о чем беспокоиться. Надо просто ей сказать…       Где-то вибрирует телефон. Нора шарится по карманам, по кровати, и в итоге понимает, что оставила его на подоконнике за занавеской.       Там сообщение от Сьюзан.       Твой брат спрашивает меня, что может беспокоить девочку-подростка. Сделай что-нибудь, это ужасно.       Нора недовольно фыркает, хотя на душе у неё почему-то теплеет. Она набирает ответ:       А твой брат — это то, что задолбало меня, девочку-подростка. Сделай что-нибудь, это невыносимо.       Потом она блокирует телефон, вздыхает, и идёт разговаривать с Хельмом. Он, в конце концов, её всех этих вспышек не заслужил.       К тому же, Пышка попросила. Ради неё можно и постараться.