О неизбежности боли и нежности

      На чердаке пахнет травами. Их мама собирает вместе с Гаром, потому что они лекари, и знают, что нужно. Потом их сушат, связывают в пучки, развешивают здесь на чердаке — тут уж все помогают.       Даже Джейна помогала, хотя руки у неё ещё маленькие и неуклюжие. Но ничего, всё равно её хвалили. Главное же — хорошие намерения, а в том, чтобы быть маленькой, ничего плохого нет.       Из узкого оконца пробивается солнечный луч. Джейна ловит его ладонями, и смеётся.       Да, столько хорошего в том, чтобы снова быть маленькой. Мир сразу стал ещё огромнее и удивительней. И рядом с ней самые-самые хорошие люди, так что он ещё и добрый, и безопасный. Можно жить и расти себе потихоньку. Никуда не торопясь.       Оказывается, так странно — снова расти. Меняться каждый день, совсем по чуть-чуть. Не так, как тебе захочется, а так, как уж получается. Неотвратимо. Слишком медленно. Слишком быстро.       Лестница поскрипывает. Кто-то ещё лезет на чердак.       Синие глаза светятся в полутьме словно кошачьи. Это братец Халль.       — Джейна? — зовёт он. — Джейна, ты тут?       Он тоже теперь растёт, и успел из маленького милого мальчика стать подростком. Изменился он не только внешне — стал куда чаще злиться, иногда ссорится даже с мамой и папой, и мысли у него в голове бурлят не самые простые. Но он всё ещё Халль, и всё ещё Джейнин брат, пусть теперь старший, а не младший.       Джейна не откликается, но он всё равно находит её. Ещё бы, она же так и стоит в солнечном луче. Джейна улыбается Халлю, но лицо у того серьёзное. Он вглядывается ей в глаза слишком внимательно, слишком сильно. Будто надеется, что из карих они станут зелёными. И тёмные волосы вновь порыжеют.       А чего ты хотел? Это глаза и волосы Лью и Тье — точнее, теперь мамы и папы. Джейну вот всё устраивает. Наконец-то она вспомнила, что в той, первой человеческой жизни у неё были карие глаза.       Но тогда она даже не успела толком стать подростком. Всё одним опрометчивым поступком и ограничилось. Потом она умерла, и люди сочли её героиней, потом — богиней, и людей этих было так много, что она богиней и стала.       А там ты уже не меняешься. Точнее, внешность-то меняешь, как тебе заблагорассудится, но растёшь ли ты? Может быть — всё-таки Джейна надеялась, что за сотни лет хоть немного поумнела — но разве что очень ме-е-е-едленно. Так неинтересно. И нечестно.       — Слушай, Джейна, — Халль становится на одно колено, чтобы их глаза были на одном уровне. — Я всё хочу спросить. Ты же и правда Джейна?       Джейна мотает головой. Это не «нет». Это — «на дурацкие вопросы не отвечаю».       — М-м-м, — Халль закусывает губу, подбирая слова. — В смысле, ты же переродилась? И сейчас ты — всё та же Джейна, что была с нами?       — Не скажу, — хихикает Джейна. Потому что просто прекрасно быть маленьким ребёнком и вот так вот вредно хихикать.       А ещё этим «не скажу», она, по сути, всё ему и сказала.        Халль хмурится. Тихо произносит:       — Я тебя совсем не понимаю… Зачем ты это сделала, ну зачем?       Джейна понимает. Он скучает по ней взрослой — хотя бы с виду. По той, которая вроде как всё-всё знала, решала проблемы направо и налево, спасала людей. Всей такой из себя божественной Джейне.       Но вышло то, что вышло. Она опять умерла, а если уж умираешь, то почему бы не возродиться? Ещё и в семье своих друзей. Да, это странно. Возможно, это ещё и нечестно, и эгоистично. Но Джейна очень хотела жить с ними, а не снисходить к ним с высоты своей божественности. И ещё это был её шанс наконец прожить человеческую жизнь нормально.       Чувствовать боль. Нуждаться в еде. Спать и видеть сны. Плакать до опухшего лица, до рези в глазах. Смеяться до боли в животе. Меняться, каждый день понемногу меняться, и стать глупым злым подростком, а потом и взрослой. Может, она влюбится. Может, у неё самой будут дети. Может, она такая дурочка, что опять угробит своё человеческое воплощение раньше срока. А может, доживёт до седых волос, проводит всех любимых, и тогда и сама уйдёт.       Да, кое-что из этого она могла и раньше. Может даже, большинство вещей.       Но разница есть. Очень ощутимая разница.       Когда ты богиня — ты держишь весь мир в ладонях. А когда ты человек — он вокруг, огромны и прекрасный. И это страшно, очень страшно. Но ещё это — самое восхитительное на свете чувство.       О, однажды она объяснит это Халлю. Они будут сидеть на крыльце, и будет ночь, и всё небо в звёздах, и он будет возражать, и говорить, что человеком быть — страшно и беспомощно, и лучше бы иметь магию или какие другие силы, и всем и каждому помогать, а Джейна очень быстро перестанет понимать, как одно другому противоречит, и будет просто смеяться. Тогда он недовольно надуется, и скажет, что Джейна — самая хитренькая, потому что даже если она решила воплотиться в человека, и пожить в этом «прекрасном огромном мире», богиней-то она всё равно остаётся, и ей не так страшно терять близких и умирать. А Джейна не будет знать, что ему ответить, и просто запустит руку поглубже ему в волосы.       Но сейчас Джейна ещё совсем маленькая. И ведёт себя, как положено совсем маленькому человеку.       — Затем, — отвечает она и снова хихикает. Ну до чего же прекрасный звук.       Но отвечать так — нечестно по отношению к Халлю. Так что когда он вздыхает, и берёт её на руки, Джейна горячо шепчет ему в ухо:       — Хочешь, секрет скажу?       — М? — согласно мычит Халль.       — Я о-чень-очень люблю тебя! — заговорщически шепчет Джейна, и смеётся ему в плечо.