О неизбежности боли и нежности

      В окна светит убывающая, стареющая луна. Лорду Наргарму Гарриэту не спится. И дело сегодня даже не в ноющих старых ранах. Просто сердце что-то грызёт.       Всё потому, что они с женой поругались вечером. Не поругались — её невозможно вывести из себя. Она слушала, как он всё больше расходится, прямая и строгая, но на все его слова ответила лишь одно:       — Я всё равно поеду на свадьбу к моему внуку. Нашему внуку, если тебе угодно.       А затем она развернулась, и ушла. Ему оставалось только смотреть. Что же — бежать за ней и уговаривать? Не молоденький уже.       Да, Тристан его внук. А он ему — дед. И если ты знаешь мнение своего деда об этой девице, но ничего с этим не делаешь — на свадьбе ты его не увидишь, всё справедливо. Этим детям бы только поступать, как захочется, да не сталкиваться с последствиями.       По спине пробегает нехороший холодок. А может, они готовы к таким последствиям? Может, его и вовсе не желают видеть на этой свадьбе?       Старший из его внуков, пожалуй, будет рад его отсутствию. Он давненько не скрывает свою неприязнь, но только в последние годы научился высказывать её в лицо. На последнем семейном сборище он подошёл к деду — слегка пьяный, но от этого не размягчившийся, а только более злой.       — Вот мы все и выросли, — он неловко взмахнул рукой, сощурил глаза. — И, поглядите-ка, никто не умер с позором в канаве. Джейна Пресветлая, я вроде как даже успешно женился. Сестра помолвлена. Младшие вроде как тоже не дураки. Тристан — о, разве Тристан не всеобщая гордость и радость? А вы всё ещё чем-то недовольны.       Наргарм молчал — не хватало ещё пререкаться с мальчишкой. А тот дерзко улыбался прямо ему в лицо. Улыбался, а глаза были злые.       — Вы хотели бы других внуков, других детей? А каких? Знаете, иногда я думаю, что дело не в нас. Может, вы просто нас не любите.       Нет, глаза были не злые. Просто потемневшие, как от сильной боли.       — Мо-ожет, — протянул Веннар с нескрываемым наслаждением, — вы просто вовсе не умеете любить.       Как хорошо, что его вовремя увела жена — умная девочка, и не следовало ей выходить за этого дурня, — а то мало ли, что могло случиться дальше. Что бы там не говорил этот мелкий паршивец, а всё-таки они были роднёй. И злость застила им глаза одинаково.       Но на трезвую, спокойную голову — что бы он мог сказать Веннару? Да ничего. Даже если бы он сумел облечь это в слова, мальчишка бы ничего не понял. И может быть, может быть, Наргарм сам был в этом виноват. Учиться понимать других и учить их понимать тебя — это сложная работа, на которую у него никогда не было времени.       Впрочем, был один человек, понимавший его без этого. Был один человек…       ***       Наргарму нет ещё и двадцати, и чаще его зовут Нар, как уже многие поколения старших сыновей семьи Гарриэт. На дворе лето. И Наргарм, и лето сейчас в землях Гармэтов, куда Его Высочество приехал знакомиться с невестой. А у невесты его есть сестра, и он всё намекает, что неплохо бы Нару…       И он не против, нет. Вроде бы не против и девушка. А что-то не ладится всё равно. Вот и сидит Нар, забившись в уголок, и вздыхает.       Так его и находит Нарис. Риссе. Его вечно улыбчивый младший брат.       — Что, что-то случилось между тобой и леди Гармэт? — мгновенно определяет он.       Иногда ему и вовсе не нужно ничего объяснять. Но кое-что Наргарм объяснить всё-таки пробует.       — Я… она… — снова вздыхает он. — Мне кажется, я ей не нравлюсь.       — Нравишься! — Риссе встряхивает головой — мол, и без возражений! — Вот только она думает, что не приглянулась тебе.       — А… почему так? — теряется Нар. Он знает, что у него плохо и со словами, и с чувствами, но не настолько же!       Риссе весело смеётся, и любому другому Нар бы этого не простил. Но это же Риссе. Он точно не со зла.       — Да ты бы видел своё лицо, — принимается объяснять Риссе. — Сидишь всё надутый — страсть! Так и подумаешь, что не нравится тебе ни еда за обедом, ни замок Гармэтов, ни их вторая дочка!       — Я не понимаю, — Наргарм хмурится, хотя наверняка от этого выглядит только хуже. — У меня всегда такое лицо. И ты как-то…       — Я же тебя с детства знаю, — перебивает Риссе. — И знаю, что ты меня любишь. А она знакома с тобой не так уж давно. Так что тебе придётся ей об этом сказать. Понимаешь, Нари? Словами сказать.       Наргарм вздыхает. А Риссе смеётся.       И кажется, что всё будет хорошо.       ***       Да, было бы хорошо. Было бы так хорошо, если бы Риссе был рядом. Без него Наргарм себя чувствует как вот эта половинчатая луна. Как её тёмная часть, ведь всё лучшее в нём будто умерло вместе с Риссе.       Говорил же им отец, чей старший брат рано и глупо погиб на охоте, строго-настрого наказывал: «Берегите друг друга». И Наргарм обещал, и кивал с самым серьёзным видом. И не уберёг. Только и оставалось, что назвать в честь Риссе своего второго сына. Никакущее утешение. Мальчик на него совсем не был похож — слабый и пугливый. Не то что Риссе, с безрассудной храбростью ринувшийся вперёд — и поймавший в стрелу прямо в горло.       Нет, нет, помнить об этом не хочется. Хочется помнить его живым.       Наргарм почти что видит его рядом с собой — всё такого же смешливого и молодого. Вот что бы он ему посоветовал?       «Нари, ты хочешь, чтобы люди знали, что ты их любишь? Тебе придётся им об этом сказать. Словами сказать».       — Твоя правда, Риссе, — выдыхает Наргарм, и сам свой голос не узнаёт. — Твоя правда.       Да, можно было бы пойти к ней прямо сейчас, и поговорить, и помириться, и уснуть спокойно. Но Наргарм всё ещё старый упрямец. Все они, Гарриэты, упрямцы — и постарше, и помоложе. Так что к жене он пойдёт утром.       А до тех пор у него есть луна. И отзвук чьего-то незатихающего смеха.