О неизбежности боли и нежности

      Ещё даже не рассвело. Небо сероватое, закрыто облаками. Море, сестра его, такого же цвета. Оно сердится, толком не проснувшись, накатывает волнами на каменистый берег, и отступает обратно. Раз-два, раз-два. Море как будто дышит.       Илько выдыхает вслед за ним, и её дыхание повисает в воздухе белым паром. Холодно: глубокая осень, да и с моря дует. Но она здесь. Они здесь.       Холодно-то холодно, но Илько от этого отлично защищена. Одной рукой она придерживает у горла шерстяной плащ, а другой — сжимает руку Тристана. Большую, тёплую, почти горячую.       Ну конечно, он вытащил её сюда. А кто бы ещё мог такое придумать кроме этого дурака?       Тристан улыбается ей через плечо. Разворачивается, берёт её руки в свои, согревает дыханием. Нашёлся заботник, а у самого вон, нос покраснел! Илько тоже, если и покраснела, то только от холода.       — И что… что же ты хотел мне показать? — спрашивает она немного севшим голосом, пытаясь высвободить руки. Но Тристан не отпускает. Он сосредоточен до крайности.       — Нужно немного подождать, — серьёзно отвечает он, баюкая её ладони в своих. — Самую малость, я обещаю. И ты познакомишься с морем как следует.       Ой, что-то Илько сомневается. Вчера, когда она ехала по прибрежной дороге, тоже было холодно, но хотя бы светило солнце, и море казалось куда более дружелюбным. А сейчас…       Кричит чайка, и всё становится ещё более безрадостным. Тристан вздыхает, и выпускает хотя бы одну руку. Но уж другой Илько держится за него крепко.       — Леди Аймин сейчас бы сказала, что в такую холодрыгу нужно всюду брать с собой флягу доброго вина, — невпопад замечает Илько.       — А братец Вен бы добавил, что лучше вина согревают только поцелуи, — ещё более невпопад бросает Тристан.       О, Илько уже достаточно согрелась, не стоит беспокоиться. Вон, даже уши красные. Тристан же как-то странно закашливается. Как-то будто и не от холода.       — Они, конечно, оба такие люди, — начинает Илько, пытаясь сгладить неловкость.       — Страшные, — поддакивает Тристан. — И хорошо, что они толком не знакомы.       Сказано настолько верно, что остаётся только кивнуть. Разговор обрывается.       А чайка кричит уже не в одиночестве. Ещё бы, не зря же эту бухту Чаячьей назвали.       — Ну может хотя бы намекнёшь, зачем ты меня сюда привёл? — спрашивает Илько, когда ей надоедает следить за волнами.       Лицо Тристана тут же расцветает — верный знак, что он готов поведать очередную невероятную выдумку.       — Ты же знаешь историю о празднике Джейны Защитницы?       Ох уж эта заговорщическая искорка в его глазах. Будто эта не с детства известная всем легенда — как Джейна отрезала свои волосы, и превратила их в огонь, чтобы указать путь к берегу кораблям. Илько рассказывала ему об этом в дестве, а потом он ей — тяжеловесными словами из священных книг.       — Конечно, знаю, — отвечает она.       — Да, и о том, что это произошло прямо здесь? Во-он там, на скале, где сейчас стоит замок Клинтонов?       Илько поднимает голову, смотрит туда, куда Тристан указывает. Замок ей с первого взгляда не приглянулся, не нравится и сейчас. Вид у него донельзя высокомерный.       — Думаю, это Клинтоны и выдумали, — бормочет она осторожно. А то мало ли. Леди Аймин по прозвищу Нора — страшный человек.       — Я им тоже не во всём верю, — признаётся Тристан. — Но вот в этом…       Он не заканчивает фразу. Потому что над морем наконец занимается рассвет.       И Илько понимает всё без слов. Потому что лучи солнца, разгоняющие облака, заставляющие море наконец проснуться и заискриться — солнечные лучи такие же рыжие-рыжие, как волосы Джейны на фреске в монастыре рядом с деревней, где они выросли.       Солнце прогоняет холод. Прогоняет серость. Прогоняет все чувства, кроме бесконечной тёплой радости.       Илько держит Тристана за обе руки, смотрит ему в глаза. Они даже нежнее и ярче солнца.       И, чуть-чуть приподнявшись на цыпочки, Илько целует Тристана.       Два дыхания становятся одним.