О неизбежности боли и нежности

      — А сегодня я тебе расскажу сказку! — шепчет Тристан ей на ухо. Илько очень благодарна, что он не ввалился в комнату с воплем как обычно — она только-только укачала его сестру, крошку Ринну.       — Хорошо, — так же тихо отвечает она. Интересно, что это на него нашло? Обычно ведь Тристан просит рассказать, и Илько вспоминает мамины сказки — про широкую степь, каменных людей, и дочь Неба, которая вышла замуж за обычного человека. И Трису всегда всё нравилось — слушал, затаив дыхание. А теперь вот, кажется, решил придумать что-то своё.       Он рассказывает, всё ещё стоя рядом, и прядь его волос щекочет Илько щёку, а ухо — сбивчивое дыхание.       — Знаешь же нашу реку, да? Она течёт от самой столицы, проходит по дедушкиным землям, потом мимо нас, а на юге впадает в другую реку, и та течёт прямо в море, представляешь! А море — оно очень-очень большое, и там есть остров Черепахи и другие острова, вот!       Всё это он выпаливает единым махом, и стоит довольный. Ничего себе умный, да?       Илько только посмеивается.       — Это, милый мой, ещё не сказка. Разве что за присказку сойдёт.       — Ла-адно, — тянет Тристан почти что не огорчённо. Он вдыхает поглубже, и начинает заново. — Значит, так. Жил-был рыцарь, и решил он поехать вдоль Найли и Мэйлы до самого синего моря. А по пути с ним такое случилось, такое! Сейчас расскажу.       Он потом ещё не раз вспоминает об этом рыцаре, придумывает всё новые и новые истории. А потом будто бы увозит их с собой в столицу — потому что без него Илько не может вспомнить ни одной.       ***       Илько снится, что она тонет. Вода такая холодная, что тело цепенеет. И что-то тяжёлое тащит вниз. Вода заливается в нос, в уши, и нечем, нечем дышать…       — Илько! И-ли-ко! — зовёт такой знакомый, родной голос. Он тоже захлёбывается — подступающими слезами, и Илько живо приходит в себя. Ведь не может же… Конечно же, Тристан не плачет. Даже улыбку из себя давит. Но глаза-то всё равно красные.       — Ты… ты так закашлялась страшно, — бормочет он, и отворачивается, чтобы налить ей кружку целебного снадобья.       — Ну, я же болею, — хмуро отвечает Илько, но снадобье принимает с благодарностью. Ещё больше она была бы благодарна, если бы Тристан наконец ушёл. Ну зачем, зачем ему торчать здесь. Итак с отцом вчера поругался чуть не до хрипоты — Илько слышала даже сквозь сон, даже за дверью. А они же душа в душу были всегда…       — Ты иди, — она вовремя глотает такое детское, такое давнее «милый». — Я всё равно сейчас спать буду.       — Так я сказку на ночь расскажу, — шутливо говорит Тристан, но глаза у него не самые весёлые. Илько поудобнее заворачивается в одеяло. Вздыхает. Тристана переубеждать — себе дороже, даже если ты здорова и полна сил.       — Только не про дальние моря, ладно? — просит она. «И не про счастливую любовь».       — Хорошо-о, — тянет Тристан, сведя брови. — Значит, жил-был, ну, рыцарь. И однажды он отправился в лес. А в лесу жила… В лесу жила лиса.       Илько так и не узнаёт, что же случилось с лисой и рыцарем. Она засыпает где-то на середине сказки.       ***       Тристан расчёсывает ей волосы, нежно перебирая пряди. Илько почти не чувствует неловкости — она сама столько раз в детстве выпутывала репейник у него из кудрей. А ещё они оба в своём праве. Перед людьми, перед ликом Светлой Джейны, и какие ещё правильные слова сказали в церкви.       — Мы же сейчас спать пойдём? — вдруг спрашивает Тристан. И это неожиданно тихо и смущённо. Хотя обычно его попробуй утихомирь.       — Не знаю, — Илько хитро прищуривается, — Можешь сказку на ночь рассказать.       Тристан придвигается ближе, щека к щеке. Обнимает её за плечи.       — Жили-были парень и девушка. И они любили друг друга.       Эту сказку Тристан не успевает рассказать целиком.       Но она ещё и не кончилась.