Ego

      Он не удивлялся тому, что «Каравелла де Рояль» никогда не пустовал — этот кабачок удачно располагался на окраине портового города Гавр-де-Грас, и матросы, посещающие его, сменялись бесконечным потоком: одни прибывали, другие убывали. Как волны в море. Для работы выгодное место, а кроме того кабак был весьма приличным на фоне других заведений. Кабатчик не содержал в нём шлюх, хотя многие официантки время от времени и подрабатывали телом, но и заглядывали к ним исключительно постоянные клиенты. О чистоте в "Каравелле" заботились чуть ли не как в дворянских поместьях, и уж точно гораздо лучше, чем в харчевнях Англии или Голландии, где для привлечения посетителей специально сорили то арахисовой шелухой, то крошками хлеба.       Порой создавалось впечатление, словно он служит на корабле: кабатчик жёстко гонял официанток, вышибал, уборщиков и поваров за малейшую провинность. Даже ближайшим друзьям поблажек не делал. Даром ли — ведь кабак принадлежал местному судовладельцу и корсару, чьё имя звучало буквально из окна каждого дома на пости всех береговых улицах...       Хотя Гавр-де-Грас производил впечатление печальное, «Каравеллу» обошло всеобщее горе — ни одно ядро при бомбёжке города англичанами не задело крыши кабака. Тогда как вокруг люди вновь перестраивали свои порушенные жилища, либо большими семьями селились ближе к морю в шатрах.       Венсан искренне жалел их. И особенно жалел он владельца «Каравеллы". Белокаменный дом мсье виднелся отсюда даже скаозь высокие деревья — английские ядра разнесли его поместье в руины и лишили горячо любимой жены. Кабатчик ходил на похороны, организованные самим губернатором Нормандии, но возвратился оттуда с дрожащим подбородком. От его рассказа волосы Венсана встали дыбом: корсар без страха перед людьми и Господом разогнал всех пришедших на траурную церемонию. Кроме губернатора — ибо тот ушёл сам после того, как помог вдовцу разогнать людей. Всех — знатных и незнатных...       Но такой поступок восхитил Венсана. Сам он не сумел однажды выгнать всех лицемеров с похорон отца и терпел до последнего неискренние соболезнования, вынужденные стенания и скорбь собравшихся.       Кабатчик добавил, что корсар поклялся уничтожить столько англичан, сколько успеет за свою жизнь. Поклялся перед Богом. А треплом мсье корсар для местных не слыл...       Венсан же для них слыл молчуном. Ничего другого ему не оставалось: речь французов понимал он с лёгкостью, но пока что прескверно говорил на их языке — акцент мог выдать его истинное происхождение, а там недолго и до беды. Так ради сына пяти лет, что жил в маленькой коморке, выделенной им на двоих кабатчиком, Венсан держал рот на замке. Вместо "qui" — кивал, вместо "bonjour" — кланялся. Посетители принимали его кто за немого, кто за слабоумного, но эта слава нисколь не страшила его и не задевала чести.       Сам он чувствовал себя сидящим на пороховой бочке, что вот-вот подпалят. Однако бежать Венсан попросту устал. Он бежал от семьи, от жены и её отца, которым был нужен лишь его титул, от тех мест, что зовутся родиной. Дорожная пыль осела на его волосах и плечах, подошвы туфель, когда-то изысканных и модных, стёрлись. Хватит...       На неделе разыгрался шторм. Окно кабака выходило прямо на берег; страшные чёрные волны качали на рейде суда торговцев и переворачивали хлипкие рыбацкие лодочки, что не успели затащить на сушу, шатры поселенцев сносило шквалистым ветром — люди едва успевали похватать пожитки и умчаться подальше. Сперва, конечно, прочь от береговой линии уводили детей.       Среди стоявшей на пирсе ребятни мелькнула знакомая фигурка светловолосого мальчишки лет пяти. Венсан швырнул метлу и, распахнув дверь кабака, помчался за сыном, не внемля крикам кабатчика.       Венсан не успел — огромная волна вздыбилась и захлестнула пирс. От такого зрелища ноги Венсана подкосились, и его словно пригвоздило к песку. Невиданной силы шквал сорвал ленту с волос и золотую брошь с сюртука — единственную память об отце. Но Венсан и не заметил; его разум всецело охватил ужас от им же самим порождённой картины гибели сына... — вся жизнь в одночасье стала бессмыслицей. Весь проделанный им путь — от родины до границ Франции — затопило морской водой. Венсан дрожал, увязая в холодном мокром песке, и не двигался с места.       Волна отступила. На пирсе появился мужчина в чёрном костюме с такими же чёрными волосами. Он прижимал к своей груди светловолосого мальчика. Оба вымокшие до нитки. Но оба — живые. Мужчина поставил мальчика на ноги, что-то проговорил ему, стёр воду с его лица и, взяв за тонкую ручонку, повёл в направлении кабака.       Сердце Венсана пропустило несколько глухих ударов. Он смог выдохнуть задержавшийся в груди воздух и осознать: сын жив. Сын жив! И всё же ребёнок, которого Венсан еле вырвал из когтей стервозной матери и увёз от неё подальше, сейчас в руках неизвестного ему француза.       Этот француз казался тенью. Не человеком. Бледный, как пена волн, тёмные круги под глазами. А в самих глазах тоска чернее штормовых облаков, затянувших небо. Капли воды стекали по его волосам, щекам, одежде... Это был облик ходячего утопленника.       — Вон мой папа, — указал мальчишка на Венсана, когда они оказались почти в паре шагов.       Его чистая английская речь смутила француза до такой степени, что тот резко отпустил запястье спасённого ребёнка.       Порыв ветра словно донёс до Венсана в миг пробудившуюся в этом человеке ярость — нутром, без всяких представлений, Венсан понял, кто перед ним. Конечности онемели. Подобное чувство, вероятно, испытывают олени перед волками. Волк подобрался слишком близко. Но сейчас в его лапах и оленёнок. "Бежать, спасаться!" — подсказывал разум. Хватать сына и мчаться прочь, где их не найдут… Но волк уже выследил. Отступать некуда. Мутные голубые глаза напротив наливались неутолимой жаждой крови.       — Как зовут твоего отца? — француз обратился к ребёнку не наклоняясь, на таком же чистом английском, что поразило Венсана ещё сильнее: окуда он мог знать язык столь хорошо, что почти отсутствовал акцент?       — Венсан Леруа-Мерлен, сэр — откликнулся мальчик. — Но раньше его звали иначе, только я не помню, как.       — Знаете, как зовут меня, сэр? — особо выделив последнее слово, поинтересовался мсье у Венсана на том же английском и странно ухмыльнулся на мгновение.       — Я знаю, что вы ненавидете англичан больше, чем дьявола, мсье, — Венсан перешёл на французский, пусть и звучал он из его уст как никогда худо. — Они нанесли вам… — он замялся, вспоминая, как вернее перевести слово, — незаживающую рану.       Мсье хмыкнул.       — И уже больше шести дней боль от раны не затихает. Я зол на весь мир. Зол на себя. У меня даже не осталось слёз. Лишь жажда мести.       Его слова не походили на угрозу. Скорее на исповедь. Венсан готовился к атаке хищника, но оказалось... хищник и сам ранен. И слишком устал для схватки. Хищник хотел лечь в тени деревьев и отдохнуть. Хотел выть от боли, которую ничем не мог заглушить.       — Им не убежать от Божьей кары, — ответил Венсан на английском.       Шквалистый ветер трепал их одежды и волосы, но голоса обоих звучали чётко.       — А вы? Бежите от Божьей кары или чего-то иного, сэр «Леруа-Мерлен»? — собеседник не боялся шторма за своей спиной: стоял ровно, гордо расправив плечи. — Вы ведь англичанин. И непростой. Ваша внешность, речь и выбор фамилии выдают аристократа. Только благородный дворянин способен придумать столь вычурную фамилию.       — Всё, что вам нужно знать обо мне как об англичанине, это то, что я ненавижу своих соотечественников не меньше вашего.       Венсан не показывал ни капли страха. Он перехватил ладонь сына, как только тот подошёл к нему, и спокойствие наполнило душу — волк отпустил оленёнка. И вряд ли он так заигрывал — подобные звери предпочитают расправляться с жертвами сразу, мгновенно, не обхаживая, не взвешивая ничего.       — Два года мы бегаем от них, — добавил Венсан. — Я прошу вас, мсье, если вы ищете в нас утоление своего гнева, то не губите мальчика. Отправьте его в монастырь, приют — куда угодно, но позвольте жить.       — Англичане заботились о жизнях детей нашего города? — парировал мсье. — После похорон я помогал интенданту искать погибших. Среди обломков мы находили трупы детей, женщин, стариков. Немало детей, не старше вашего сына.       — Тогда я перегрызу вам глотку ради того лишь, чтобы вы не добрались до моего сына.       Раскат грома и слепящая вспышка молнии разом прокатились под чернеющим небом. Оба мужчины молча убивали друг друга взглядами.       — Ansi bas la vida, — проговорил мсье со вздохом и протянул ладонь, усеянную мелкими шрамами и царапинами. — Меня зовут Фабьен Анри де Мэтелю, я владею судоверфью, тремя военными фрегатами и четырьмя торговыми шлюпами. Мне не страшны угрозы обедневшего аристократа, побирающегося по французским городам, но раз уж вы так ненавидете англичан, я могу сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.       Венсан пожал его мокрую, холодную руку.       Через две недели он перевёз своего сына в восстановленное поместье мсье де Мэтелю, которое сам помогал восстанавливать кирпич за кирпичом. Там жил сын корсара и дети других его подопечных, поэтому маленькому Ноэлю не пришлось бы скучать без отца.       Команда Фабьена приняла Венсана не с распростёртыми объятиями — почти все схватились за мушкетоны и ножи. Каждый из них считал всех англичан виновными в бомбардировке Гавр-де-Грас, а смерть жены их капитана восприняли как личную трагедию.       Но Венсан не собирался отказываться от предложения де Мэтелю. Он выучил язык, приобрёл французские тряпки и свыкся с их кислым вином. А спустя месяц он вошёл в число матросов на корабле под названием «Сюрприз». Через год плаваний мсье Фабьен повысил его до командира канониров, и вся команда забыла, что Венсан Леруа-Мерлен — англичан, бежавший с родины.       Он и сам забыл о горьком прошлом нищего аристократа, чей старший брат промотал состояние и был зарезан в драке. Аристократа, чьим наследством стал лишь громкий отцовский титул, из-за которого за него и выдали дочь богатого купца, стремящегося попасть в лорды. Аристократа, бежавшего из семьи, делавшей его своей марионеткой.       Его бегство закончилось здесь, на палубе «Сюрприза». В порту Гавр-де-Грас он обрёл новую семью и дом. Благодаря мсье Фабьену.