Ego

      Его заперли в какой-то пыльной и тесной каморке. Свет в неё проникал из маленького окна, да и то грязного настолько, что казалось, будто оно покрыто ледяной коркой. Фабьен пихнул носком туфли деревянную тумбу — единственное, на чём он здесь мог сидеть. Зато на ней вымещать гнев можно было в полной мере. Кулаками, ногами, головой, да чем угодно! Она не пискнет, не доложит королю и мушкетёрам, не достанет в ответ шпагу и не обзовёт вонючим рыбаком.       — Я был так близок! — процедил Фабьен, прикрыв глаза.       Он долбанул кулаком по стене. Что-то хрустнуло. Он тут же отошёл от серой, не закрашенной ещё стены, и увидел трещину.       — Почему, когда я так близок, обязательно найдётся маленькая ерунда, которая всё испортит? — обратился он к окну, словно кто-то за ним мог его слышать.       Тучного штурмана из команды Жана Бара вряд ли кто-то назвал бы маленькой ерундой.       — Этому Гаспару, или как его там, ещё повезло, что дуэль остановили, — продолжал ругаться Фабьен, рассекая кругами тесное холодное помещение. — Не спас бы он свою жирную задницу без мадмуазелей.       В этой каморке недостроенной части Версаля мсье де Мэтелю, одетый в новенький красный жюстокор и рубашку с красивым брабантским кружевом, со шляпой с длинными перьями, выглядел лишним, как клякса на документах, как… дикая вольная птица, пойманная в клетку. Такой же свободолюбивый, Фабьен поначалу требовал его отпустить, затем кротко упрашивал, а после нехотя смирился. И смирение его ознаменовалось тем, что он сел на деревянную тумбу и, прислонившись к стене, стал считать минуты.       Не успел он и двух насчитать, как послышался шорох в замочной скважине. Мушкетёр с суровым лицом пихнул в каморку ещё одного.       — Капитан, а я вас ищу по всему Версалю, — перед ним стоял Клод Маршаль. — Благо, мсье Оливье, — он кивнул на дверь, — любезно проводил меня. Вы чего такой кислый? Неужто штурман Жана Бара сложил голову у одного из фонтанов от вашей шпаги?       — Какого хрена ты здесь? — Фабьен вцепился в жабо боцмана. — Успокой меня, ради Бога, что тебя прислали составить мне компанию, а не по той причине, что ты учудил что-то.       — Не беспокойтесь, я всего лишь уронил торшер.       Фабьен толкнул боцмана к стене так, что тот ухнул:       — Ты спятил?! Теперь нам точно руки оторвут или наденут кандалы и отправят в Нант.       — Бросьте, этот торшер падал уже не раз, поэтому вместо хрусталя там давно самое дешёвое стекло.       — О, правда… это… — Фабьен выдохнул, усмехнулся и провёл ладонью по лбу, будто смахивая пот. — Это успокаивает… это… — он крепко чмокнул в щёку Клода. — Это даёт надежду. Что нас не отправят на виселицу.       Он тут же упал на тумбу и, прикрыв лицо руками, взвыл, словно от боли.       — Не прошло и полдня, как мы в Версале, а я успел ввязаться в дуэль с человеком из команды обожаемого королём корсара, а ты — разбить грёбанный торшер.       — Вы победили, я надеюсь? — усмехнулся боцман.       — Клянусь Богом, я бы обязательно проткнул брюхо этому уроду, если бы дуэль не прервали до её начала. — Его взор обратился к потолку, к которому поднимались пылинки, заметные в косо падающих лучах солнца. — Клод, я потерял всё. Они и так не уважали меня за купленный титул, а теперь и вовсе ноги начнут вытирать.       — Зато мы побывали в Париже, видели короля, хоть и со спины, вас даже успели наградить золотой цепочкой…       Они сели спина к спине. Маршаль напевал Passant par Paris, La bataliere, Ai Vis Lo Lop. От того ожидание участи никак не сокращалось. Фабьен молчал и тонул в собственных мыслях. Он то нервно покачивал ногой, то мерил комнату шагами, непременно громко цокая высокими каблуками, то пялился в окно, у которого неизменно искал ответ на вопрос: "Кто виноват?" Хотя де Мэтелю справедливо оценивал собственный вклад в происшествие, он не примирялся с мыслью, что виноват исключительно он один и его… амбиции.       — Да, я весьма часто горячусь из-за пустяка, — рассуждал он вслух. — Но в данном моём поступке взыграло желание отстоять свою честь. Когда тебя называют вонючим рыболовом… недостойным… пусть и не прилюдно... как бы отреагировал сам король?       Чем дольше тянулось ожидание, тем больше ему казалось, что эта прутья клетки смыкаются над ним, и вот-вот она превратится в ту самую, в какую в колониальных поселениях сажают отъявленных преступников и выставляют на потеху на улицах. В ту клетку, где возможно только стоять. Версаль весь стал для Фабьена этой жалкой камерой, ведь стоять в нём позволялось лишь избранным.       Чем дольше им не давали ответа, когда объявят приговор, тем сильнее сжималось нутро, и грудь дышала тяжело. В горле слышались хрипы.       — Мсье де Мэтелю, на выход, — провозгласил мушкетёр.       — Я тебя вытащу, — бросил Фабьен другу. — Сколько бы мне это ни стоило.       Его провели сквозь лабиринты Версаля в богато обставленное крыло, впустили в роскошную комнату с диванами, табуретами и постелью с балдахином. Двери захлопнули. Фабьен остался один на один, не считая двух мукшетеров за его спиной, с высоким мужчиной, одетым в светло-голубой костюм. На его шее был завязан крупный кремовый бант. На пальцах сияли золотые кольца с драгоценными камнями. Он потягивал вино и смотрел на вошедшего с таинственной улыбкой. Это не внушило Фабьену доверия. Лишь тепло от камина успокоило его. Тревога исчезла в ярком пламени.       — Прошу прощения, с кем имею честь говорить? — робко поинтересовался де Мэтелю, не решаясь приблизиться.       Этого человека, как и короля, не было на официальном приёме.       — С Мсье, — коротко отозвался собеседник.       — Просто «мсье», и всё? — Фабьен осмотрел комнату на наличие портретов, которые бы помогли что-то понять, или вещей таинственного собеседника. На столике перед ним Фабьен заметил книгу, и то явно не Библия.       — С каких пор этого недостаточно? — собеседник нахмурил брови.       Догадка озарила разум. Фабьен низко поклонился.       — Прошу прощения, Ваше Высочество, я в первый раз удостоился чести посетить прекрасный дворец, потому не знаю всех…       Мсье закатил глаза:       — Когда ваши уста извергали брань, мне нравилось больше.       — Извините… — Фабьен поник. — Я сегодня чертовски много натворил бед…       — Да, — согласился Мсье. — Вы участвовали в дуэли, ваш боцман разбил любимый торшер короля. Но с кем не бывает? — его лицо, покрытое морщинами, тщательно присыпанными белилами, осветила лучистая улыбка. — Он не от того огорчён. Ему сегодня не угодили розы, которые завяли.       Мсье прыснул смехом, прикрывшись платком.       — Любезный мсье де Мэтелю, торшер — это сущий пустяк. Он стеклянный, а не хрустальный, и король давно мечтал его заменить. И он согласился со мной, что это отличный повод поставить торшер в иное место и заменить стекло на хрусталь. — Мсье обратил взор на свои белые ногти. — Что касается инциндента с дуэлью… Мы с королём пришли к консенсусу. Я согласен, что этот поступок ужасен. К тому же на глазах у благородных мадмуазелей. — Мсье поцокал. — Неприемлемо. И всё же. Мы все мужчины. Мы понимаем, насколько важно сохранить честь. Более того, это богоугодно, мсье де Мэтелю. Уверен, оскорби кто самого Папу Римского, он бы не стерпел и схватился за шпагу. Король в этом согласился.       Мсье вновь отпил из бокала бордовое вино, словно сказал тост за свою победу в битве.       — Б-благодарю вас, Ваше Высочество, за радение о моей ничтожной персоне, — произнёс Фабьен, набрав в грудь больше воздуха. — Я этого не заслуживаю.       Руки его у бёдер по наитию сжались в кулаки. Стук сердца раздавался в ушах. Он боялся выдать робость или упасть прямо на ковёр, растечься лужицей перед Единственным братом короля.       — Такие люди, как вы, мсье де Мэтелю, достойны уважения. Я считаю, если у человека имеются средства для покупку титула, то так угодно Богу: Его волей ваша семья разбогатела, Его воля привела вашу семью к морскому бизнесу. Если вы любимы Богом, может ли кто-то считать вас недостойным? Чем вы хуже дворян, которым титул дан с рождения? Вы гораздо лучше.       Сейчас бы рядом не помешал Клод, который бы врезал ему, чтоб привести в чувства и дать понять, что это не сон. Фабьен незаметно ущипнул себя и, не почувствовав боли, решил, что точно спит. Не ожидал он слышать от брата короля подобных речей. Он вообще не ожидал встретиться с братом короля! Живот аж скрутило.       — Я польщён вашими словами. Благодарю…       — За правду не благодарят, мсье де Мэтелю. Насколько я знаю, ваше дело ещё и угодно государству. Но, к сожалению, вы не один на этом поприще. Дюнкеркские корсары давно знакомы с королём. А вы повздорили с его любимцами. Поэтому я бы хотел предложить вам своё покровительство.       В этот миг, Фабьен готов поклясться, земля ушла у него из-под ног. Голова его закружилась. Воздуха перестало хватать.       — Один мой друг из Нормандии давно рассказывал о вашей доблести, а я очень ценю доблесть. Поэтому я предлагаю вам выгодную сделку. — Он вынул из карманов жюстокора свиток и положил на стол. — Взгляните.       Фабьен тихими шагами подобрался и взял бумагу.       — Раз в месяц вы будете получать порох и снаряды через моего знакомого, который указан в бумаге. Это не его настоящее имя. Вам настоящее знать не обязательно. Взамен вы будете делиться со мной частью добычи даром. Насколько я знаю, за один рейд вы способны захватить добычу стоимостью в миллион ливров. Самое лучшее мне доставит мон ами, а остальное вы разделите с королём.       Руки задрожали, а вместе с ними и листок, и Фабьен быстро опустил их.       — Это огромный риск, Ваше Высочество. Я не могу гарантировать успех.       Мсье засмеялся.       — Я дал вам средства не для успеха моей персоны. Это ваш шанс показать себя.       Утром Фабьен и Клод Маршаль покинули Версаль — золотую клетку аристократов, и ускакали домой. Единственный человек, с которым Фабьен мог посоветоваться дома, был губернатор Нормандии — Люмьер де Боарнуа. С ним они давно сотрудничали, деля добычу. Губернатор, узнав эту новость, расцеловал Фабьена в обе щеки и откупорил бутылку с дорогим вином, чтобы отпраздновать столь великое и щедрое заключение договора.       — Главное, это даст тебе право взять в жёны мою троюродную племянницу, Элоизу де Бовилль.       Фабьен, захмелев от вина и приятных слов о возможности жениться на любимой женщине, не подозревал, что его не выпустили из клетки. Дверца её захлопнулась им самим после того, как он подписал документ ещё в приёмной герцога Орлеанского.