Ego

      Элоиза не спала глубокой ночью. Свечи она потушила, чтобы слуги и стража не прознали, а сама уселась у двери. Сердце гулко стучало в волнении, от которого не хотелось даже спать. Утренняя прогулка по Нижнему городу освежила, придала сил. Впечатления роем пчёл гудели в голове, не давая покоя. И она никак не могла облечь их в слова. Назвать свои чувства, дать им форму, ощутимую, пусть и не осязаемую и не видимую, казалось невозможным. Она задумчиво хрустела костяшками пальцев и кусала нижнюю губу до крови, терзаясь ожиданием.       По её ощущениям настала полночь. Опочивальня погрузилась в ночную мглу, не озарённую даже светом полной луны. Даже нанятые солдаты во дворе притихли. Сквозь всеобщую тишину отчётливо послышался скребок по двери. Элоиза подорвалась, но, помня об осторожности и о том, как мелодично скрипят половицы, в особенности по ночам, открыла дверь. В её руку сунули два конверта, а к ногам положили некий свёрток. Последнего Элоиза получить не ожидала. В довершение старая служанка, бывшая её нянькой, подала крохотную свечу.       Элоиза поблагодарила и скорее выпроводила женщину из покоев. Первым делом она распечатала конверты. Один представлял собой исписанный от начала и до конца лист бумаги. Слова красивые, витиеватые, будто взятые из баллад и рыцарских песен… слова о ней, её великолепии, неземной красоте, молочной нежной коже. Слова о надежде встречи в тени деревьев охотничьих угодий её отца. Слова о горячем чувстве, которое пьянит крепче вина. Слова о нежности, о сожалении от разлуки, о мучениях от непостоянства встреч. Слова о том, что видели её во снах и не могли уснуть до утра.       Слова, которые распаляют невинных кротких девиц, тихих и робких, как травинки, качающиеся на ветру.       Слова, от которых её сердце стучало в прежнем ритме.       Она лишь улыбнулась. Скорее, с сожалением, ибо не могла ответить той же пламенной взаимностью, с какой ей сочиняли эти строки. Уголки её губ тут же опустились, стоило отложить исписанный лист. Прочитанное не огнём пылало, а дымом клубилось в голове, не превращаясь в конкретный живой облик.       Эти слова не трогали её душу. Элоиза, как говорил её троюродный дядя, мсье Люмьер, засиделась в девках. Она знала лучше всех, насколько красива, грациозна, вежлива. Это ей с малолетства внушила любимая мать. Гордая мадам де Бовилль отучила дочку от ненужных, по её мнению, удивлений от комплиментов окружающих. «Воспринимай их благосклонно, подняв подбородок, но не давай им кружить тебе голову», — наказывала мать.       Элоиза разучилась гордиться многочисленными восхищениями людей. Ей быстро наскучивали собеседники, соловьём разливающиеся о её красоте. Они как будто утруждали себя находить более высокопарные речи. И никакая пышная речь не оставляла след на сердце.       Второй лист в основном был кремовым. В его середине находилось несколько чёрных строчек, написанных, судя по почерку, в спешке.       Доброго дня, мадмуазель. Слышал разговор ваших служанок о том, что с тканями в доме вашего отца беды. Присылаю вам «ткань короля» в цвет ваших глаз. Я помню своё обещание и буду ждать вас.

Мсье Ничтожный Корсар.

      Элоиза нежно провела пальцами вдоль конверта и распечатала свёрток, присланный тем, кого её отец называл Ничтожным Корсаром. Цветом ткани в темноте насладиться не удалось, и всё же она верила, что он именно таков, каким его описал коротко и ясно Мсье. Элоиза аккуратно спрятала вельвет под подушку и выскользнула из комнаты.       — Мадмуазель, — полусонный солдат живо встрепенулся.       — Я схожу освежиться к пруду, сон не идёт, — отозвалась быстро Элоиза.       Слова, сказанные ею равнодушно и бесцветно, притупили бдительность стражи. Но не служанки. Старуха, увидев её, набросила ей на плечи свою шаль, взяла под локоть и повела в сторону пруда. Нянька ругалась, бурчала себе под нос что-то о воспитании, и все её недовольства заглушало ухание сов, порхающих от дуба к дубу в поисках добычи. Угодья отца заканчивались маленьким прудом и зелёной изгородью терновника. Здесь тучи на небе расступились, явив взору холодно светившую луну и пруд, ловивший, точно зеркало, её отражение. Элоиза подошла к кромке берега. Тут кто-то взял её за руку. Она тотчас обернулась. Взяли так бережно, ласково, и тут же поцеловали. От этого прикосновения чужих тёплых пальцев и прохладных сухих губ в душе взволновалось то самое пламя, которое не взволновалось при прочтении первого конверта.       Вместо слов она обняла его, вдыхая окутывающий его, уже ставший ей родным, запах табака, сырых парусов и соли. В его руках она вспыхнула, как спичка. Потеплело, что даже шаль не потребовалась. Элоиза отдала шаль няньке и отправила старуху домой. Та нехотя послушалась, оставив молодых людей наедине.       — Понравилась ткань? — спросил Фабьен де Мэтелю.       — Смеёшься? — Элоиза толкнула его рукой в грудь. — Мне все здесь обзавидуются. А как же мой дядя-губернатор? Он не прознает?       — Я думаю, он меня прекрасно поймёт, — отрезал Фабьен. — У него будет ещё много тряпок. В любом случае, тебя это не должно волновать…       Она усмехнулась. Фабьен изъяснялся коротко, уверенно, ясно. Как и полагалось капитану. И капитану уже не просто какого-то корабля, но и капитану её сердца. За штурвалом он был с тех пор, как неожиданно возник в поместье её отца. Как оказалось, мсье де Мэтелю и его друг Клод Маршаль убегали от патрульных после стычки с матросами из команды одного из торговых голландских судов, служащих французскому королю. Оба перелезли через первую встречную изгородь и оказались в розовых кустах виконта де Бовилля.       Элоиза упражнялась на тот момент в стрельбе из мушкетона. За выстрелами она едва различила крепкую брань. Она отправилась на звуки и увидела в розовых кустах двух мужчин.       — Чёртовы розы, — ругнулся один. — Весь воротник в дырках теперь.       — Хорошо, что дырка не в теле, Клод…       Элоиза пальнула в воздух. Услышав пальбу, монсиры достали своё оружие и приготовились к драке, очевидно, с патрульными. Однако, когда увидели её, опустили шпаги.       Она узнала его, человека, встретившегося в лесу во время охоты. Тогда на нём была ужасная чёрная шляпа. Вернее, выцветшая чёрная шляпа. Сегодня он выглядел не в пример лучше. Вовсе без жюстокора, с растрёпанными волосами, со следами крови то ли чужой, то ли его, на шее, взмокшей от пота. Как будто только что выбрался из того леса, ускользнул, наконец, от кабана.       — Мадмуазель де Бовилль, — он мгновенно выправился, поклонился и поцеловал её руку.       — Мсье… де Мэтелю, — припомнила она. — Простите, сперва не признала вас без той шляпы.       — Просим прощения, прекрасная мадмуазель, — его друг снял шляпу и тоже прикоснулся к её руке. — Мы не знали, что это владения его светлости виконта. Не сдавайте нас домашней страже, мы сейчас же покинем ваш дом.       — Мы бежим от патруля, что несправедливо. Разрешите перевести дух, а потом вновь убраться туда, откуда пришли, — сказал Фабьен, и друг посмотрел на него с недоверием.       Фабьен достал из-за пазухи какой-то белый цветок, сорванный по дороге, и вручил ей:       — Неудобства я компенсирую позже…       Элоиза помогла им переждать бурю, а после показала тот самый пруд и живую зелёную изгородь, откуда мужчины позже смогли уйти незамеченными.       Он и вправду компенсировал. Сначала избавился от своей шляпы, приоделся в новый костюм изумрудного цвета, собрал большой букет из тюльпанов и навестил виконта де Бовилля ранним утром, когда он с дочерью завтракал в саду. Этот букет он вручил ей, как только вошёл, со словами «это вам». И всё. Виконту он пожал руку, и тот так разозлился, что потерял дар речи. Он не мог ни возразить, ни отдать приказ выгнать наглеца. Но де Мэтелю сам понял, что ему лучше уйти. Он ещё раз извинился и покинул усадьбу.       Следующую встречу подстроила она сама. Пара слов отцу о том, как она желает увидеться с мсье губернатором, горячо любимым ею дядей, заставила виконта отпустить дочь, но сопровождающие её за деньги повернули на другие улицы. Мсье де Мэтелю она нашла у самой пристани разбиравшим рыболовные силки, которые запутались после шторма. Одетый в простую серую мешковатую рубашку, мокрый и загоревший мсье де Мэтелю почти ничем не отличался от других матросов.       — Чего тут забыла столь благородная госпожа? — поинтересовался Фабьен, не пускаясь в длинные торжественные приветствия.       Он всё понимал, как понимало её сердце, начинающее колотиться быстрее при виде этого корсара.       — У ваших кораблей столь высокие мачты, что видно из моего окна, вот мне и вздумалось полюбоваться ими ближе, — ответила она, выглянув из кареты.       Фабьен сначала посмотрел на близстоящие лодки, затем на неё. Конечно, она разглядывала не мачты, а его открытую грудь с тёмными завитками волос, сквозь которые виднелся шрам. Он вопреки всем ожиданиям подошёл к карете:       — Если выйдете из кареты, я могу показать вам корабль от и до.       Устоять перед этим предложением Элоиза не смогла. Она познакомилась со многими матросами, служащими на его «Сюрпризе», посмотрела, как чинят паруса, как взбираются на мачты.       Всегда отдающая себе трезвый отчёт в собственных действиях Элоиза в это время разучилась давать объяснение своим действиям. Они ещё не раз встречались с Фабьеном. Иногда случайно, иногда находили для этого пути. И всегда он был немногословен, казалось, скупым на слова. Но его дела показывали обратное. Если Клод писал ей письма, отправлял цветы, то Фабьен сажал цветы в усадьбе её отца, чтобы они радовали её ежедневно своим цветением, помогал справляться со своенравными лошадьми, снабжал мукой, поставляемой ему из других провинций, чтобы виконт и его семья не нуждались в хлебе. Клод хотел её, любил её, думал, что ей будет достаточно его поклонения, будто идолу. Но его слова не облекались в поступки, а именно поступки Элоизу научила ценить мать. Если Фабьен хотел поцеловать её, он просто касался её губ своими.       И всё же, сколько бы Фабьен ни сделал, отец считал его неравным супругом и отказал в просьбе отдать ему дочь. Иногда их встречи выходили настолько короткими, что они не тратили это драгоценное время на пустые слова. Им важно было находиться рядом хоть на приёме у губернатора, хоть в тени одной из рыбачьих лодок, пока никто не видит.       — Он принял мой мушкет, который я дарил в честь его именин? — спросил Фабьен.       — Да, сказал, что в оленей из него славно стрелять. А ещё славно стрелять в графов, которые купили свой титул, — ответила Элоиза. — Если даже губернатор не уговорил его отдать меня тебе, то никто не уговорит, Фабьен.       — Тогда я сяду на чёрного жеребца, заберу тебя, и мы помчимся ночью в неведомые дали…       — Не надо никуда забирать, — она остановилась. — Пойдём со мной. Я сегодня не усну.       Она прикоснулась к его щеке и притянула к себе для поцелуя.       — Я не остановлюсь на этом, — выдохнул Фабьен, прижав её к себе за талию.       Она хмыкнула. Предупреждает. Словно бы ей есть чего бояться.       — Так не останавливайся, — Элоиза потянула его за пуговицы камзола, расстегнула их наскоро, провела горячими ладонями вдоль груди, спустилась к низу живота. — Или тебе милее всю ночь мачтой царапать потолок?       Фабьен перехватил её ладонь, не добравшуюся до паха, и чмокнул её тыльную сторону.       Они прождали, когда караульные сменятся, и путь к каморке конюха станет свободным. И всё же пробежали, переполошив всю семью этого несчастного человека. До её комнаты не добрались. Сбрасывая вещи по всему дому, они оказались в гостиной на обитом бархатом диване. Весь дом наполнился их страстными вздохами и звуками слияния двух тел. Им было жарко, хотя усадьбу не протапливали по её просьбе в целях экономии. Ей хватало объятий Фабьена. Его рук, его губ, его дыхания. Элоиза так жаждала насладиться его ласками, что прогнала двух караульных, бросив в них туфлю с тяжёлым каблуком.       Когда он поднялся с дивана, одеваясь находу, Элоиза вцепилась в его руку:       — Останься! — не то просьба, не то мольба, не то приказ.       Фабьен задумался лишь на миг. Он бросил вещи и лёг подле неё, оставшись в поместье до самого утра.       Отец прибыл недовольным и невыспавшимся. Он надеялся отдохнуть в гостиной с бокалом вина, но стоило ему войти в гостиную, бокал из хрусталя, передаваемый из поколения в поколение в семье виконта, выпал и разбился, разбудив своим треском Элоизу и Фабьена. Увидев виконта, де Мэтелю кинул на Элоизу свою рубашку, а себя прикрыл маленькой бархатной подушкой, расшитой парчой.       Виконт медленно опустился в кресло напротив. Взгляд его мог прожечь и подушку, прикрывающую Фабьена, и самого Фабьена, и диван, и вызвать пожар во всём доме. Но вдруг он прикрыл глаза рукой и выдавил из себя слова:       — Каков дурак. У неё никакого приданного, кроме платьев и украшений её матери. Забирай её, и проваливайте. А денег я на свадьбу не дам! — мсье де Бовилль ударил кулаком по подлокотнику. — Не дам, услышали?! Проси хоть у своего дядюшки-губернатора, хоть у короля.       Старик расплакался, не говоря более ни слова. Да и что он мог сказать? Он проиграл. Пришлось отдать дочь неблагородному дворянину из семьи судовладельцев, смириться с одиночеством, которое ему досталось. Отпраздновать свадьбу он не дал. Спустя три дня скончался от удара. Лишь после девяти дней траура Элоиза надела белое платье и произнесла в церкви слова клятвы в любви и верности, о чём давно мечтала.