Ego

      Подозрительный шкет слонялся по палубе, заведя руки за спину. Прикид у него был самый обычный, простецкий, моряцкий. Но Этьена не подводило чутьё. Пацан выглядел слишком воровато: ходил тихо, совал свой маленький нос во все щели, будто искал что-то. Если другие матросы не придавали значение этому гарсону, то боцман ловко перехватил его тоненькое запястье.       — Маму потерял, сопляк? — Этьен отвёл мальчонку в сторону и хорошенько сдавил руку.       — Твою маму потерял, — выпалил пацан и попытался выкрутиться.       Естественно, у него это не вышло. Этьен с десяти лет управлялся с узлами, а вывернуть такую хлипкую ручонку — как два пальца… И всё же его ответ боцмана, мягко говоря, удивил. Он не сразу нашёлся, что сказать.       — Слышишь, белобрысый, если сам не сдрыснешь, я отведу тебя к папочке и прослежу за тем, чтобы тебя как следует отшлепали, — пригрозил Этьен.       — Мой папа скорее отшлепает тебя, — взбрыкнул пацаненок, оскалившись, точно горный волк. Откуда только такие красивые зубки? Видимо, их ему ещё никто не пересчитывал. Всё случается впервые...       В портах сопляки вели себя по-разному. Кто-то проникал сюда, чтобы поживиться чем-нибудь в суматохе разгрузки, кто-то, чтобы уплыть подальше от надоевшего городка, но никто из них ещё не вёл себя так нагло. А Этьен сталкивался даже с цыганами.       — Вижу, ты хряпнул где-то эликсира бессмертия, — Этьен потянул за собой наглеца к трапу. — Значит, если полетишь от моего пинка, не умрёшь.       Пацан задёргался, заупирался, закряхтел, как пойманный в капкан зверь. Ноги его предательски скользили по мокрому настилу и ни капли не тормозили. Но он сопротивлялся отчаянно и дерзко.       — Я предупреждал… — напомнил Этьен.       Боцман не ожидал, что собственная нога подскользнется. Рука его сама отпустила запястье парнишки. Тот, увернувшись, как угорь, замахнулся и… Шлёп! Лёгкая пощёчина тыльной стороной ладони на миг вернула боцмана в не далёкое детство. Он оторопел, чувствуя давно забытое жжение на щеке. Так лупила мать. А перед матерью Этьен всегда робел, точно девчонка.       Вместе с тем на поверхность резко, словно брошенное в воду бревно, всплыла злость, смешанная с досадой. Эту пощечину услышали все и будто обезьяны воззрились на него и мальчишку.       Злость диктовала пиздануть мальчугана в ответ так, чтоб у него искры из глаз посыпались. Но сопляк стоял, и ни один глаз у него не дёргался. И это… Впечатляло? Этьен не был столь смелым в его возрасте. Поэтому второй голос подсказывал пожать этому дурню руку и отпустить восвояси.       — Молись, засранец, — Этьен закатал рукава для пущего устрашения.       Может, хоть мышцы напугают мелкого.       — Говорят, что такие здоровенные громче падают, — заявил паренёк.       Матросы в сторонке заржали. Профос, курящий трубку, убрал её, внимательно наблюдая за сценой.       — Откуда ты такой дерзкий?       — Ну ты и осёл, — пацаненок скрестил на груди руки. — Никакой я не дерзкий, а дерзкая. Руку мою схватил и ничего не понял?       По голове мысль точно судовой колокол шарахнула. И вправду. Руки-то совсем не шкетовские. Ногти белые, как и сами пальцы — ни загара, ни царапин, ни шелушения. А лицо, хоть и напоминает пацанячье, более аристократично и изящно.       — Раз уж ты вызвался отвести меня к папеньке, то будь добр, доложи мсье капитану, что его дочь прибыла его встречать.       Этьен сглотнул и в темпе гавота поскакал выполнять просьбу дочери капитана.       Позже Этьен узнал, что Габриэль такая раскрепощённая далеко не от осознания, что ей обязательно поможет отец-капитан. В ней наполовину текла кровь дворян провинции Овернь. Ходили слухи, что все горцы сумасшедшие. Стало быть, управлять этими сумасшедшими могли только те, кто вовсе со всех сторон ненормальный. Наполовину её вены заполняла кровь бретонских потомственных моряков. Мать её, именуемая герцогиней, то ли по титулу, то ли из великого уважения к ней, развлекала Короля-Солнце и его двор, отец уходил в море и отсутствовал дома по полгода, а Габриэль жила одна в окружении слуг и учителей. Мсье Дюгэ считал, что недостаточно для безопасности девочки приставить к ней нянек и наемных солдат. Он обучил её стрелять из мушкета и управляться с клинком. На пятнадцатилетие вместе с драгоценностями из золота капитан подарил горячо любимой дочери шпагу с выгравированным напутствием.       Габриэль была куда смелее его, Этьена. Она никогда не пасовала перед отцовскими моряками, а эти мужики, которым давно миновало третий десяток, робели перед нею. К Этьену она относилась как грязи на туфлях. Всё время смеялась над ним в присутствии других мужчин. Хотя он тоже был старше, пусть и на каких-то десять лет. Она была свободна от авторитетов.       В семнадцать Габриэль расцвела, как дикая роза. Однако никто не смел поедать её сальным взглядом, даже за спиной.       Её смелость привела Габриэль в объятия Этьена. Её смелость позволила ей первой поцеловать мужчину, которого она полюбила. Её смелость толкнула её руки спустить с Этьена кюлоты.       Смелость стирала для Габриэль границы дозволенного. Она лишила дочь капитана набожности и покорности, которые стремились воспитывать в дочерях другие дворяне. Эта же смелость научила Габриэль играть в карты так, что обманутые её наивным личиком мужчины проигрывали в пух и прах, пить ром и не пьянеть. В том числе Этьен.       Он всего лишь хотел поразвлечься, опустить Габриэль до той робости, какую испытывал перед ней сам. Шёл седьмой кон, а удача слово отвернулась от него. Денег у него не осталось, поэтому Этьен снял рубашку, уже липнувшую к нему от пота, надеясь хотя бы смутить Габриэль, и бросил на стол перед девушкой. Но та словно каждый день видела голые мужские тела. В её глазах азартный огонёк лишь вспыхнул сильнее.       — Уверен, что хочешь продолжать? — хохотнула Габриэль, размешивая карты.       Этьен поймал себя на мысли, что он глаз с неё не сводит. С её улыбки, с её волос, с её румянца на щеках. Ничего мальчишеского с возрастом у неё не осталось.       — Уверен, что ты хочешь, — парировал он. — Давай, мон ами, оставь меня без портков. Я как раз собирался в бордель.       Габриэль усмехнулась и прикусила нижнюю губу. Не девушка, дьяволица в ангельском обличье.       — У тебя денег нет для борделя, поэтому ты останешься здесь, — сказала она.       — Тогда я просто украду их у тебя, — Этьен пожал плечами. — Как делаю это у твоего отца.       Этьен и не моргнул, как Габриэль вытащила ножик из карманов платья и царапнула его грудь.       В этот миг он ощутил гремучую смесь страха и… возбуждения. Саднящая боль на груди даже заводила сильнее. Он увидел трепет пальцев Габриэль и схватил их. Она влепила хлесткую пощёчину, а затем очень быстро обвила руками его шею и оседлала открытый торс. Поцелуй её был глубокий, пылкий. Вкус рома на её языке вскружил голову. Этьен подхватил её за бёдра. Там она тоже дрожала. И это был отнюдь не страх.       Он донёс её до своей комнаты и бросил на кровать. Она смотрела точно в его глаза. С вызовом. Брала на слабо. Посмеет ли он взять дочь капитана в каком-то клоповнике? Он, безродный мальчишка, забранный из борделя её отцом, когда мать-потаскуха скончалась от болезни, а ребенка выставили на улицу. Тот, чья жизнь зависит от непостоянного океана…       Ром глушил все доводы разума. Он жаждал её. Не будь в его жизни её и денег, Этьен просто спятит. А Габриэль точно дороже всех гребанных сокровищ мира. В ту ночь в том клоповнике он осознал, как на самом деле ему повезло, и доверился сердцу.