Ego

      Габриэль доверяла матери во всех вопросах, волнующих её. Особенно в тех, что касались семейных дел. Мадам де Ангулем долго служила при дворе Короля-Солнца и точно знала если не всё в мире, то хотя бы большую часть. Ей одинаково ведомы и тайны сердечных дел, и тайны успеха семейной жизни.       — Замужество не должно тебя тяготить, — говорила мать. — Для женщины — это возможность обрести твердую землю под ногами и пустить в этой земле не менее крепкие корни.       Будучи обиженной на разлуку с Этьеном, Габриэль слушала мать внимательно. В столице болтали, что сам король боится эту женщину и её влияния при дворе.       — Но запомни, милая, мы не слабые цветы, гнущиеся от любого ветра, не переживающие и одной бури. Мы властительницы этого мира.       Те слова придали Габриэль нужные силы. Она без истерик и скандалов подчинилась воле отца и вышла замуж за губернатора Нормандии — мсье Люмьера де Боарнуа. Она предстала перед ним в великолепном золотом платье и ни разу не согнулась под тяжестью искусной вышивки и драгоценных камней, которые сверкали, отражая пламя соборных свечей. Служанки все извелись от нервов, снимая всю эту пышность. И сам губернатор подустал ожидать. Он устроился поудобнее в постели под белым одеялом, наблюдая за молодой невестой.       Габриэль оттягивала момент сближения, наслаждаясь взглядами губернатора, поглощающими её. У него едва язык не вываливался, как у голодного пса при виде косточки. Но ей не нравилось быть косточкой, которую собаке подкинут. Вместо того, чтобы лечь к нему в сорочке, Габриэль сняла ту через голову и бросила на пол.       — Подойдите ко мне, мой дражайший супруг, — она протянула руку, приглашая графа в свои объятия.       Мсье Люмьер опешил. Он вздрогнул и покраснел. Очевидно, прежде ни одна его жена не заставляла его дрожать от предвкушения чего-то приятного. Очевидно, прежде он не поднимался по воле своей жены.       Видя, что он поднялся, Габриэль отошла на шаг. Он сделал ещё один осторожный и медленный шаг, но она вновь отпрянула.       — Для этого есть постель, мадам… — заметил супруг и вытер взмокший лоб платком.       По сравнению с Этьеном он был мерзок и к тому же стар. Но Габриэль не собиралась уступать ему в отношениях с первой же брачной ночи. Так же, как не уступала и боцману отца. Ей не позволяла охладить пыл слишком горячая кровь овернских аристократов.       — Это очень скучно, мсье, — возразила Габриэль. — Я хочу сделать это везде, где только можно.       Её ладонь скользнула к паху и задержалась там. Люмьер замер, не дойдя до неё и двух шагов. Его красные щёки внезапно стали пунцовыми, будто их измазали свеклой.       — Вы бесстыдница, — хрипло воскликнул губернатор и отбросил платок.       — Жена должна быть бесстыдницей в отношении своего обожаемого супруга, дарованного ей Богом, — Габриэль вынула последнюю ленту из волос и расчесала густые волны руками.       Наверняка до неё никто не пытался в этом сухом старикашке пробудить естественную страсть. Или же они терпели поражение. Габриэль, даже стоя у двери, упираясь задом в холодное дерево, чувствовала исходящий от губернатора жар.       Он набросился на неё с остервенением, яростно лобызая то шею, то ключицы, то грудь. Под его сорочкой он был твёрдым, как камень. Он принадлежал ей и умом и телом, хотя ещё не осознавал этого до конца. Он горел в её руках и сгорал от её чувственности, подбадриваемый тихими стонами.       Вот, что значила власть. Это ощущение возбуждало не на шутку. Оно пьянило, но не опьяняло до беспамятства Габриэль, в отличие от Люмьера, потерявшего себя в её поцелуях, в запахе её кожи, в её благодарных искренних стонах и в дрожи её бёдер.       Ночь была полна счастья. Утром же он себя ненавидел. Ненавидеть Габриэль он не мог. Наоборот в знак своей преданности ей он купил изумрудное колье и преподнёс то вместе с алыми розами, что на языке цветов означало неистовую страсть.       — Я рожу вам сына, — пообещала Габриэль, принимая подарки супруга без какого-либо стеснения.       Скромность — убийца власти.       — Я буду любить его столь же сильно, как и вас, мадам, — губернатор поцеловал её руку, а затем умчался по делам, оставляя её наедине с целым особняком, полным развлечений.