Следователь по особо важным

— Боже мой, что со мной происходит?       В квартиру заваливается уставшее тело, с ходу сбрасывая с себя обувь и по пути в спальню снимая с себя одежду. Что он теперь должен делать после вот таких кульбитов в кафе, а главное, как теперь хоть что-то объяснять Хосоку, который толком ничего так и не понял, если позвали его ради одного, а получилось совершенно другое, даже пугающее.       С ним же явно что-то не так? Да?.. Или… Это норма? Это же не первый раз. Далеко не первый…       Просто… Он уже забыл какого это… чувство. Волнение, беззащитность. Страх… Страх скорее не от того, что ты видишь, а от того, что теперь тебя никто не спасёт от увиденного, никто не успокоит, не шепнёт на ухо, что всё нормально. Один путь к спасению от неминуемой депрессии или потере собственного здравого рассудка и то закрыт. Хосоку теперь даже в глаза стыдно будет смотреть.       «Так и должно быть. Просто ты — особенный». — Я не хочу, чтобы это снова начиналось. Я не хочу, — тянул из раза в раз Чангюн оттягивая волосы на собственной голове. — Я же по-хорошему предупреждал тебя, что ты никому не расскажешь правду. Ты не послушал меня, так что получ… — Слушай меня сюда, ты, урод, я не собираюсь терпеть твоё ёбнутое поведение. Мне насрать на тебя, понял?! — Чан тут же рванул в сторону, откуда вновь повеяло отвратительным холодом и с остервенением схватил ворот косухи старшего, притягивая на себя. — Ты не послушал меня, так что получай результат СВОЕГО потрясающего характера! — рыкнул Чжухон, ткнув пальцем в грудь Има. — Будешь вести себя так и дальше, поверь мне — не доживёшь и до завтра. — Мразь! — рявкнул Гюн.

«Flashback»

— Ну и что это было, а?! — испуганные глаза Хосока уже в который раз оглядывали лицо лучшего друга на предмет хоть какого-то объяснения или успокоения. — Ты, фух, чуть не умер сейчас, ты хоть понимаешь это?! Что я по-твоему должен был бы делать? — Отвёз бы меня в больницу, что за глупые вопросы, — Гюн знает, что такие ответы ай как бесят Ли, потому всегда так отвечает, когда хочет успокоить его или отвести от темы. — Не язви, идиота кусок, — в наглую прилетает дружеский подзатыльник и вновь разряжает обстановку. — Так что ты мне хотел сказать то, ты мне скажешь или нет? — Я же сказал — ничего важного, — глаза беспощадно жжёт от собственных недослёз, которые так и застилают всё глазное яблоко, что окружающий мир не видно, и, сволочи, даже стекать не хотят. Начинаешь бегать взглядом из стороны в сторону, надеясь хоть как-нибудь избавиться от этого ощущения, но не в этот раз. — Ты реально издеваешься надо мной! Звонишь мне весь на нервах, чуть ли не плача прямо в трубку, просишь выслушать в начале и даже не перебивать, а после «ничего важного». Чан, я тебя знаю не первый год, скажи по чест… — Хо, я сказал всё нормально, значит всё нормально, — рявкнул Им, а всё внимание вновь перенеслось на вид сзади Ли, где вновь стоял Чжухон. — Да пошёл ты! — прилетело в ответ. — Поговорили блин! И куда ты постоянно озираешься?! Я вот, я тут сижу, алло! Я не прозрачный! Почему тебя так привлекает вид сзади, а не наш разговор, инициатором которого, между прочим, стал ты? Чего ты всю дорогу будто в облаках летаешь? — Успокойся, Хо, не ори! Я тебе всё расскажу, но…       «Нужно успокоиться»

«Конец Flashback»

      «Нужно успокоиться и отпустить его. Правильно? Ну же, давай Гюн, ты сможешь» — Блять, блять, блять! — сдерживать себя было уже невозможно, да так, что из глаз вновь потекли скромные слёзы. Вроде бы и уже не страшно, но что же это тогда за ощущения такие? — Ты же просто видение. Призрак, блять! Почему я тогда тебя могу трогать? Почему могу касаться? — Ты совсем не помнишь, хаха? — усмехнулся Чжухон. — Я же не первый такой. Я же не первый, кого ты касался. — Я уже ничего не помню. — И я могу тебя коснуться, хмг, — хмыкнул Чжу. — Но не трогаешь других? — Потому что они меня не видят. — Глупо было спрашивать. И почему всё сводится к тому, что только Я? Почему это должен быть Я? Почему мама всегда говорила, что я особенный? Какой к чёрту особенный?       Тело на исходе эмоциональной стабильности. А это только первая половина дня прошла. Ха, ужас. И сил уже никаких нет, и желания хоть что-то узнавать, интересоваться, требовать объяснить. Хочется просто лечь и как заправский депрессор уйти в свой собственный невидимый для других глаз мир и забыться в нём до конца жизни. Жаль, что так нельзя поступить в реальности. Особенно когда ты, скатившись на пол у борта кровати, сидишь с поджатыми к груди коленями и пытаешь не зареветь как маленькая через чур эмоциональная девчонка.       Да он чёрт возьми мент! Следователь, который известен в отделе как тело с хронической безэмоциональностью. Он блин никогда за последние годы не плакал столько, сколько выплакал за последние несколько дней. И ведь даже никому не выскажешься, не выплачешься. Ведь никто, даже лучший друг, не знает о том, кто ты такой на самом деле.       Был один такой человек. Но видимо судьба решила, что со своими проблемами ты должен всегда справляться исключительно в глубоком одиночестве.       Парень медленно утирает слёзы с мокрых щёк и тихо, словно сам превратился в приведение, встаёт с пола и вдруг натягивает на себя висящую на стуле толстовку. Для безразличия в его глазах можно сказать, что он ещё и позаботился о своём внешнем виде. — К госпоже Юнхе собираешься? — тихо произнёс Чжухон. В миг даже мертвецкие глаза ощутили на себе столь невыносимый леденящий взгляд чёрный глаз. Гюн всегда был носителем отменной мимики, но глаза… Только ими он мог свести с ума, порадовать и довести до жесточайшей агонии и убивающего страха. Мог заставить испытать такой спектр эмоций, что даже босс порой не стремился выводить его из себя. — Откуда ты знаешь, как зовут мою мать? — Давай над этим вопросом ты подумаешь позже, а лучше сам всё узнаешь… — Ты заебал меня своим пристрастием так легко уходить от всех моих вопросов. — А что я тебе должен ответить на этот вопрос? Я сказал — сам узнаешь…

***

      На улице, к удивлению, резко похолодало. Нет, не так… Потемнело. Тучи красовались на небе, закрыв тем временем собой всё яркое утреннее солнце. Ну оно и к лучшему. Сейчас вообще не к настроению эта солнечная погода.       Ноги сами ведут по уже наизусть выученному маршруту, всё приближая Чангюна к долгожданной за последний час встрече. И вот уже виден знакомый чёрный мрамор и грозный памятник, со словно пробивающимися из него тонкими чертами женского, молодого, словно ещё совсем детского лица.       Мама…       Он запомнил её именно такой. Вечно молодой, не по возрасту молодой, невиданно красивой со свойственными только ей чертами лица и этой невинной родинкой и на правом виске, которая слегка видна на портрете в анфас, выбитом на этом безмолвном камне.       Он запомнил её такую же нежную, тонкую, искусную натуру, что учила его изо дня в день, из раза в раз, из приступа в приступ принимать себя таким, какой он есть. Да вот только когда она была жива это делать было намного проще. А сейчас… — Мам, привет, — тихо прошептал Гюн, втягивая в себя нахлынувшие слёзы. — Прости, что твой ужасный сын так давно к тебе не приходил.       Он никогда не забывал о ней, постоянно приходил к ней на могилу и просто… разговаривал. Изливал ей душу даже по самым глупым мелочам: с друзьями поссорился по бредовой причине, на работе незадача или просто на душе паршиво. Он знает — она всегда его слушает. У них это с детства — необходимость высказаться друг другу пока второй молча слушает и дарить своё спокойствие и любовь. — Мама, прости меня пожалуйста, — он уже не сдерживает себя, просто плачет, представляя, что прямо сейчас он сидит рядом с ней, а она мягко прижимает его к своей груди и внимательно слушает, поглаживая по волосам. — Я плохой сын. Я не такой, как ты всегда думала. Я не могу с этим справляться в одиночку, мне нужна ты.       Ноги уже настолько ослабели, что Гюн, сотрясаясь в истерике, просто падает на землю рядом с памятником, а трясущиеся руки аккурат укладывают в две стоящие по бокам вазочки небольшие два букета её любимых хризантем. — Всё как ты любишь, до последнего искал белые, потому что помню, что ты не любишь фиолетовый, — и сам смеётся над своими же словами, вытирая толстовкой слёзы. — … Это всё снова началось. Только теперь единственного человека, который знает меня, который не будет считать меня психом или двинутым, нет рядом со мной. Почему мама, почему я такой?       На кладбище подул такой приятный прохладный ветерок, вот только прямо над могилой он становится неимоверно тёплым, родным…       А за спиной вновь появился он… Но Чангюну сейчас, если честно, всё равно на его присутствие. Он просто видит боковым зрением, что сзади него стоит это… нечто и на этом всё. — Только давай ты не будешь трогать меня и просто исчезнешь отсюда, хорошо? — еле выдавил из себя, тяжёлым грузом опуская голову вниз. — Эм, я бы мог конечно, товарищ старший лейтенант, но того не требует работа. — М-Минхёк? Ты что здесь делаешь? — оторопел Им и тут же подорвался с места, приводя себя в порядок. — Простите, Им Чангюн, за то, что явился не вовремя, но товарищ капитан сообщил новость, потому нужно ехать в отдел. — А сам без меня справиться не можешь раз такой умный? — прыснул Чан. — Но, товарищ… старший лейтенант… — Да понял я, понял, поехали.       Как же он сейчас ненавидит этого мальца, вырвавшего его буквально с самого любимого места на земле да в таком, одним словом, хреновом состоянии. Руки так и чешутся вдарить ему с размаху по его смазливому лицу. Ужас. Может же так выбесить человек одним лишь своим присутствием.       А ещё беспокойнее становится тогда, когда, проходя мимо уже знакомого мертвеца, видишь его презренный взгляд в сторону этого стажёра, что даже не догадывается о присутствии здесь потустороннего, и замечаешь на лице вдруг зародившееся волнение. И эти пустые стекольные глаза, когда он осматривает мальчишку, и возвращает взгляд, волнительно мотая головой в запрещающем жесте.       Садишься в свою машину и молча едешь с новичком до отдела, проматывая в голове это необъяснимое поведение, и лишь потом понимаешь, задаваясь вопросом: а как этот парень здесь оказался, и откуда он знает, что Им будет сидеть у могилы матери?