Неодинокий октябрь

      Игорь тупо смотрит на четвертый подряд неудавшийся блинчик. Ладно бы комом, так нет — пригоревший, но не прожаренный, порванный на кривые кусочки. Предыдущие выглядят не лучше, а остается больше половины миски теста, которое жалко портить, но выливать — еще хуже.       Пока Игорь всерьез раздумывает, не сделать ли из неудачных блинов салат — а что, смешать рваные кусочки с фруктами какими-нибудь, полить медом, присыпать шоколадной крошкой, и неплохо! — на кухню вползает Петя.       — Я так понимаю, эксперимент не удается? — с усталой улыбкой спрашивает он и приваливается к дверному косяку.       Его волосы привычно всклокочены, но в остальном, не считая сонных глаз, он выглядит просто превосходно. Игорь даже подвисает, любуясь: губы улыбаются, вместо вечно острых скул в кои-то веки наметились щеки, кожа порозовела и перестала болезненно просвечивать, в изгибе шеи виднеется алеющая метка. А самое главное — огромный темный свитер из недр Игорева шкафа обтягивает большой живот, который Петя уже привычно обнимает руками.       Игорь, честно говоря, боится до трясучки, хоть и старается ни в коем случае этого не показывать. Они оба уже не молоды, и для Пети это первая полноценная беременность, а еще он не слишком-то берег свой организм вплоть до прошлого лета, когда они, лежа в один из вечеров в кровати, всё обсудили и решили, что готовы.       Врачи говорят, что всё в порядке. Но видно, что Пете куда тяжелее, чем хотелось бы, и потому Игорь иной раз боится даже тронуть его как-то неправильно. Несколько месяцев назад, когда тот страдал от сильнейшего токсикоза, Игорь всерьез задумывался, стоит ли оно того. «Я очень хочу, чтобы у нас был ребенок, — объяснял он, тщательно, как учил психолог, подбирая слова и держа руки Пети в своих. — И когда он родится, он будет самым важным человеком в мире. Но до тех пор самый важный — ты. И это не должно стоить твоей жизни, понимаешь?»       Обсуждать это было тяжело. Тема слишком болезненная даже спустя столько лет, слишком опасная. Но они ходили к психологу вместе, поэтому Петя сжимал его ладони в ответ и заверял, что всё понимает, что будет внимательно следить за своим состоянием и выполнять все предписания врача.       Теперь же, хотя роды им еще только предстоит пережить, те первоначальные опасения и сомнения схлынули, оставив место ровному, теплому чувству колоссальной любви, которая снова — но совсем иначе — умножилась на троих.       Поэтому Игорь, даже несмотря на волнение, любуется. Позволяет себе насладиться таким Петей: нежным, уютным и родным. Насладиться ошеломляющим осознанием, что тот носит их общего ребенка, которого оба так хотят и ждут.       — Не очень, — выдыхает он наконец и сконфуженно опускает глаза в сковородку, на которой шипят остатки масла.       Петя смеется тихонько и ковыляет ближе, оглядывает заваленный продуктами и посудой кухонный стол.       — Добавь в тесто еще муки, — проговаривает, как будто воркует, прижимается боком к плечу Игоря, и тот обнимает его одной рукой. Кисть неловко отводит в сторону, чтобы не испачкать мукой чужую (свою) одежду.       Губы улыбаются сами собой, и он, наученный опытом, не пытается сопротивляться — наоборот дает себе возможность прочувствовать каждое мгновение, надышаться им.       Он послушно берет свободной рукой вскрытую упаковку и потихоньку подсыпает еще муки в тесто.       — Всё, хватит, — командует Петя. — Давай размешаю.       Он тянется к миске, а Игорь, поставив муку на место, отстраняется, только чтобы очень быстро сполоснуть и вытереть руки, а потом вернуться обратно за его спину и обнять, прижимаясь губами к шее прямо под волосами и осторожно кладя руки на живот. Петя чуть дергается и хихикает:       — Тебе передают привет.       Игорь замирает, даже не дышит, прислушиваясь. Осторожно ведет прикосновениями по кругу и очень скоро чувствует несильный толчок прямо в центр правой ладони. Смеется очень тихо, неверяще, как в первый раз.       — Уже спелись, да? — беззлобно ворчит Петя. — Почему мне кажется, что сын будет похож на тебя и лицом, и характером, а я как будто мимо проходил?       Он сам выливает нужную порцию теста на раскаленную поверхность, а Игорь отрывает одну руку от его живота, чтобы самому поднять сковородку и повертеть, распределяя по ней тесто.       — Неа, — лыбится он и снова чмокает Петю в шею. — Сто процентов будет такой же выеб… — Он осекается и сдавленно кашляет, вспоминая, что они привыкают не материться при ребенке. — Такая же язва, как ты.       — Ах вот как!.. Переворачивай давай.       Блин получается не очень тонким, но с ровным золотистым цветом и божественным ароматом. Игорь принюхивается.       — Ты корицу добавил, что ли?       И когда только успел? Но Игорь, впрочем, не удивится, если попросту не заметил этого.       — Нет, — вдруг отвечает Петя настороженно, переставая улыбаться. — Погоди…       Он тоже втягивает воздух, явно о чем-то задумывается, но миску не откладывает, принимаясь за следующий блин. Так они дожаривают всю порцию, изредка переговариваясь и по очереди замирая, чтобы принюхаться.       Когда Игорь выключает газ, Петя отставляет тарелку блинов в сторону и медленно разворачивается у него в объятиях. Заглядывает в лицо, прикусив губу; его глаза так и сверкают чем-то совершенно неземным и неописуемым.       — Что? — спрашивает Игорь почему-то шепотом.       — Это его запах, — отвечает Петя так же тихо и вдруг расплывается в улыбке. Кажется, он на грани того, чтобы заплакать — к этому тоже пришлось долго привыкать.       Засмотревшись, Игорь не сразу осознает то, что услышал. А когда до него доходит, его будто ударяет по голове мешком. Он глупо моргает, уставившись на Петю в ответ.       — Его?.. — переспрашивает совсем по-идиотски, облизывает губы. — Петь, ты думаешь…       — Ну вообще пора бы, — нарочито легко отзывается тот, пожимая плечами. — Корица… и что-то еще, пока сложно сказать. Но к нашим подходит идеально, правда?       Игорь думал, что счастливее он уже не будет — разве что в момент, когда наконец-то возьмет сына на руки. Но сейчас его почти сбивает с ног осознание, что это не просто их ребенок — это целый отдельный человечек, пока еще совсем маленький, но уже присутствующий рядом с ними. Каким он вырастет? Чем будет заниматься, что будет ему интересно? Они пока ничего этого не знают, не знают даже вторичного пола, но запах могут чувствовать уже сейчас.       И это… это… черт возьми.       Игорь опускает голову и утыкается лбом Пете в плечо. Тот обнимает его за шею, ничего не говорит.       Так они молча стоят несколько минут. А потом Игорь, до этого бездумно перебирающий полы темного свитера, поднимает голову и сводит брови.       — Стой, это что за свитер? — Горло сжимается; он поднимает взгляд и сталкивается с выпученными глазами. — Петь?..       Тот только плечами пожимает, глядя не то виновато, не то с вызовом. Что, мол, скажешь? И только попробуй, Игорь Гром, попытаться отобрать.       — Он просто самый большой, — бормочет, оправдываясь. — И теплый.       Игорь не до конца понимает, какие именно эмоции его сейчас накрывают. Не негативные — однозначно, такие он уже научился отличать. Но какие-то непередаваемые и незнакомые. Потому что Петя откопал в глубине шкафа и надел на себя свитер его отца.       Игорь по инерции задумывается, как давно этот свитер был куплен. Вряд ли такое может быть, иначе ткань совсем бы износилась, но… Но что если мама Игоря таскала этот же свитер у мужа и носила во время собственной беременности? И теперь так же делает его омега, потому что свитер удобно прикрывает живот, не обтягивает и хорошо греет…       — Игорь, — слышится сквозь вязкий поток мыслей, и он встряхивается, чтобы вернуться в реальность. — Я всё думал с тобой об этом поговорить, но случая не было.       Петя вдыхает и выдыхает, волнуется почему-то. Игорь ведет ладонью вдоль его руки, обхватывает пальцы и, подняв к своим губам, целует костяшки, по привычке задерживаясь на безымянном. Кольцо наконец-то перестало спадать.       — Насчет имени, — продолжает Петя, и Игорь вопросительно смотрит на него. Потом свободной рукой поправляет пушистую челку; от безумной нежности хочется скулить. Если бы у Игоря был хвост, он бы вилял им беспрестанно, с утра до ночи и, возможно, даже во сне.       — Есть предложения? — спрашивает Игорь спокойно, когда Петя замолкает.       Он сам об этом еще не думал. Точнее, думал конечно, просто не всерьез — так, фантазировал, прикидывая разные имена и примеряя их на собственные фантазии о неугомонном пацаненке с Петиной хитрой улыбкой.       — На самом деле, есть одно имя, — медленно проговаривает Петя, внимательно следя за его реакцией, — и я думаю, оно идеальное. Надеюсь, ты со мной согласишься, потому что если нет, мы точно не сможем решить до самого последнего момента. Но оно… мне кажется, другого и быть не может.       У Игоря всё внутри скручивается предчувствием чего-то… чего-то. Он сам не знает чего. Но у него сердце подкатывает куда-то к горлу и грохочет там, не давая произнести ни слова, а в солнечном сплетении тянет почти болезненно.       Произнести хотя бы звук — страшно, не хочется испортить момент. Поэтому Игорь просто кивает вопросительно и крепче сжимает ладонь Пети.       — Костя, — говорит тот очень тихо, на грани шепота, внимательно глядя Игорю в глаза.       А Игорь забывает, как дышать и зачем вообще это нужно. Всё на свете забывает, и смысл всего, что за пределами этой маленькой комнаты, отрывается от них и улетает в небо, потому что Вселенная, кажется, уже не нужна.       Он не помнит, как начинает целовать лицо Пети, и совершенно не знает, почему собственное стало мокрым.       В его жизни было и остается много важных людей, но только троих он любит так искренне и сильно. И у двоих — одно имя. Константин Игоревич Гром. Костя. Петя был прав — он всегда, всю жизнь был прав! — что другого и представить нельзя, и этот маленький, еще не рожденный человечек, который до сегодняшнего дня был в его голове только гордым «сын», теперь за секунды обретает знакомые черты лица. И его, Игоря, глаза.       — Да, — с трудом хрипит он сквозь тихий смех и счастливые слезы. — Костя. Он будет Костей.