Неодинокий октябрь

      Не то чтобы это неожиданно, и всё-таки две полоски на тесте становятся для Пети сюрпризом. Сюрпризом однозначно приятным, потому что когда еще, если не сейчас? Более удачного момента нельзя даже представить.       В последние недели у них с Игорем всё как-то не так. У одного запара на учебе, как всегда в конце учебного года. У второго завал на стажировке, которая скоро заканчивается. Они толком друг друга не видят, то и дело ругаются из-за всякой ерунды вроде непомытой сковородки, и даже такой мелочи, как банальных прикосновений, между ними осталось совсем мало.       Петя то и дело нервно думает, что они умудрились за полгода перескочить все стадии отношений и перейти сразу к той, где они в десятилетнем браке и друг друга заебали, но остаются рядом, потому что, так или иначе, любят. Разве что детишек не хватает — но и это, как видно, уже ненадолго.       Еще Игорь со своим Питером… Когда он впервые сказал об этом, отводя взгляд и ковыряя ногтем дырку в футболке, Петя искренне подумал, что это шутка. Посмеялся еще, потом спросил — ты серьезно? Игорь пожал плечами и пробормотал, мол, там же дом. Петя спросил — а здесь тогда что? На это Игорь отвечать не стал. Так тему и замяли.       Потом, когда закончил с очередным заданием (Петя уже перестал пытаться запомнить все дела и преступников, про которых тот рассказывал, и только кивал, надеясь, что попадает на правильные фразы), Игорь вдруг пробормотал невпопад: «Петь, я вот, знаешь, думаю, что Москва мне так и не понравилась».       Ну ничего, теперь-то уж точно никуда не денется! Петя предвкушающе посматривает на часы, игнорируя нехорошее то ли предчувствие, то ли ощущение неправильности. Мелькает вдруг мысль — а вдруг Игорь не обрадуется?.. Но Петя ее отгоняет, старательно себя успокаивает. Он не подросток уже, в конце концов, чтобы из-за такой ерунды переживать.       Да и с чего бы Игорю не радоваться? Они вместе, у них есть квартира — спасибо бате, — у Игоря есть работа, а Петя, может, и доучится, но потом будет сидеть дома, воспитывать ребенка. Он же никогда не хотел по специальности работать — так вот и не придется теперь! Всё складывается просто превосходно, так почему тогда под сердцем так неспокойно?..       Спустя час после конца рабочего дня Игорь не приходит. Спустя три — тоже. Петя не переживает совсем, только злится. Сколько можно ловить преступников? Совсем к своему парню (и, в перспективе, жениху, между прочим!) не спешит. А тут такие новости!       В девять тридцать вечера Петя, поджав губы и настраивая себя, что не будет материться, звонит.       — Еду, — буркает Игорь без всяких приветствий и, не успевает Петя даже рта раскрыть, кладет трубку.       Всё идет очевидно не по плану. Петя ставит ужин в микроволновку и тупо следит через темное стекло, как жареная картошка медленно вертится на диске. Хотелось, чтобы Игорь пришел, обнял, а потом Петя усадил бы его за стол и как бы между делом упомянул, что скоро их станет трое.       Наверное, думает он, Игорь испугается. Какой же альфа не испугается ответственности? Но точно его не бросит — не такой он. Посидит пару минут, соображая, а потом снова крепко-крепко обнимет и заверит, что они обязательно со всем справятся, и всё у них будет хорошо.       Слышится звон ключей, щелчок замка, потом открывается и закрывается входная дверь.       — Привет, — спокойно здоровается Петя. Ругаться он не настроен, пусть и хочется Игоря пару раз стукнуть за то, что возвращается домой под ночь.       Игорь не отзывается. А еще не слышны его шаги, и Петя хмурит лоб. Всегда же первым делом чуть ли не бежит мыть руки, чего ж тогда замер? Придумывая себе варианты один хуже другого, Петя плетется в коридор.       И едва не запинается на пороге. А потом всё-таки не сдерживается и орет:       — Да ты, блять, издеваешься?!       Игорь на него не смотрит, только принимается угрюмо стягивать кроссовки.       — Знаешь что, — распаляется Петя и складывает руки на груди, — я твои раны зализывать больше не буду, усек? Давай сам! Я тут, значит, жду его, а он!.. — Вдох-выдох, волноваться теперь нельзя. — Ужин на кухне.       Сказав так, Петя разворачивается и уходит, нарочно громко топая. Игорь ничего не отвечает — молча идет в ванную.       А Петя, разливая чай по кружкам, ощущает, как руки начинают дрожать. Злость была сильной, но волнение намного сильнее. Да, его парень через день приходит домой с новыми ссадинами, но так, чтобы полрубашки в крови и бинты поперек груди, — впервые.       А если бы… вот вдруг… И Петя остался бы один, да еще с ребенком… Нет, тут же исправляется он, совсем один бы не остался — родители есть. Но разве ж это то? Ему Игорь нужен. А тот рискует зазря, под пули кидается. Совсем, что ли, о нем не думает?       Игорь вползает на кухню через добрые полчаса, когда картошка опять успевает остыть. Но не жалуется — ест, невнятно бормочет что-то благодарное.       Петя садится на стул напротив, молчит. Потом спрашивает тихонько:       — Ты нормально?       Игорь, конечно, кивает. У него всегда всё нормально.       Петя не знает, что еще сказать, поэтому решает не откладывать. И плевать, что они оба на нервах, уставшие и сонные. Он говорит тем же спокойным тоном:       — Аккуратней будь в другой раз. Батя-герой — нихрена не круто, сам же знаешь.       Это нечестный ход. Про Грома-старшего они говорят редко и только в особых случаях, а кое о чем и вовсе не упоминают. Сейчас же момент кажется подходящим.       Игорь, вопреки ожиданиям Пети, не поднимает взгляд ошарашенно, не замирает, не донеся до рта вилку. Нет, он только снова кивает, сильнее сутулится и продолжает жевать, как будто и не слышал, что ему сказали.       Петя надеется, что до него дойдет через минуту, но Игорь словно вообще не о том думает. Приходится потянуться через стол, несильно пихнуть его в плечо и повторить, натянуто улыбаясь:       — Гром, ты слышишь? Говорю, как ребенок без тебя будет, если случится чего? А?       — А? — отзывается Игорь эхом и наконец-то смотрит на Петю. Не ошарашенно, не испуганно — просто смотрит.       Стоило, наверное, всё-таки подождать момента, когда тот не будет таким уставшим и, следовательно, перестанет так тормозить, но теперь уже поздно. Раз начал, надо доводить до конца.       — Ребенок у тебя будет, — проговаривает Петя и прикусывает губу. Звучит-то как! Сладко, приятно, волнительно немного, но в хорошем смысле. Он сам, кажется, не до конца еще осознал. Но они же пара, так? Будут осознавать вместе.       В дальнейшем, когда Петя будет вспоминать этот разговор — а он запомнит каждую чертову мелочь, каждую секунду, каждое слово, будет точно помнить, какого цвета на нем была футболка и как вкусно пахла та картошка, — он поймет, что Игорь всё осознал в ту же секунду.       В отличие от Пети, глупого и наивного Пети, Игорь сразу понял, что это значит. Что ребенок — не веселое приключение, что с его рождением всё только начинается. Что это целый отдельный человек, который очень быстро подрастет и станет мыслить, чувствовать, рассуждать. Что ему понадобится не только еда и одежда, не только школа и секции всякие; ему нужно будет объяснять, как общаться с людьми, как дружить, как любить, он будет задавать вопросы, и нужно будет отвечать. С ним нужно будет разговаривать — и Петя в тот момент еще не понимает, что совсем этого не умеет. Ни он, ни Игорь.       А в тот момент Петя радуется, что Игорь теперь обязан остаться рядом.       В тот момент Игорь меняется в лице и, спокойно глотая то, что жевал, опускает вилку. Понять что-то по нему сложно, и одно только это вызывает неконтролируемый приступ легкой паники. Игорь же всегда так прямо и понятно выражает эмоции, и вот сейчас, когда неизвестно, что творится в его голове, Петя растерянно моргает и не знает, что делать.       Он просто молчит и ждет ответа.       Игорь подбирает слова бесконечно долго. Наконец выдает:       — А я хотел сказать, что меня обратно в Питер отправляют. Сегодня подписали документы… Стажировку я прошел, теперь должен там работать, как хотел.       Петя нервно сглатывает, сцепляет пальцы в замок. Разговор идет совершенно не так, как он мог себе представить, и он уже не понимает, что ждет в конце.       — Можно же перевестись, я думаю? — спрашивает он нарочито легко. — Вряд ли тебя силой будут держать.       Игорь смотрит прямо на него. Говорит:       — Я всё ещё хочу, Петь. — А потом, помедлив, осторожно продолжает: — Я, наверное, мог бы сюда перебраться, но… Ты уверен, что это хорошая идея?       Почему-то Петя слышит за этим вопросом другой. «А ты бы смог ради меня?»       Петя, между прочим, смог бы. Просто смысла не видит. О чем и говорит:       — А смысл мне переезжать к тебе? В старую квартиру, где ремонт обойдется дороже новой? И еще с переводом в другой универ мучиться. — Он запинается об эту мысль. — Черт, а мне же, наверное, придется академ оформить… Или я вообще числанусь — работать в ФСКН всё равно не собираюсь. Или…       — Погоди, Петь, не спеши, — прерывает Игорь и упирается лбом в сложенные ладони. — Не надо отчисляться. И вообще, ты… мы…       «Не надо. Стой, сука. Не говори того, о чем подумал».       — Ты не думаешь, что у нас всё как-то криво получается? — говорит Игорь, а когда не слышит ответа, отнимает руки от лица и смотрит прямо на Петю. Его взгляд снова отражает все эмоции, делая его похожим на побитую собаку.       Петя, наверное, смотрит так же, потому что ударили здесь именно его.       — Гром, — низко проговаривает он, стараясь не рычать. — Ты меня что, бросаешь? Вот так, когда я сказал, что беременный?!       Он не верит. Просто не может поверить, что Игорь оказался таким!       Но Игорь мотает головой так быстро, что кудряшки трясутся, как мочалка.       — Нет, Петь, ты что! — Выдохнуть Петя не успевает, потому что: — Дело не в этом. Ты же сам видишь — ну не можешь не видеть, что у нас нихрена не получается! Работа, учеба… Тебе внимание нужно, я же не тупой, вижу… И я не смогу… да даже если смогу — разве правильно, что вот так, из-за ребенка…       — Гром, блять, подожди секунду! — перебивает уже Петя, стремительно переходя на крик. Но он не может не кричать — сердце так громко колотится в ушах, что если говорить тише, он сам себя не услышит. — То есть я тебя не устраиваю, так, что ли? И давно ты молчал об этом? Погоди, то есть ты меня трахаешь, когда тебе приспичит, еще и презервативы через раз надеваешь, а потом еще тебе что-то не нравится?! И еще в моей квартире живешь — удобно ж ты устроился!       Петя не упоминает, что сам никогда не бывает против секса, но суть не в этом. Суть в том, что его, получается, использовали полгода подряд? Но Игорь же не такой, что он вообще говорит?.. Ерунда какая-то! Они сейчас должны пойти спать, а утром всё будет хорошо.       Но Игорь не молчит, как оба привыкли. Он внезапно начинает кричать в ответ, и это так странно и дико, что Петя даже замолкает, слушая.       — В квартиру ты меня сам позвал, не надо теперь этим тыкать! Ты же сам хотел, чтобы мы больше времени вместе проводили, ну? И это же я тебя не устраиваю, признайся! Прихожу ночью, ухожу утром, сам себя из-за этого погано чувствую, но это же работа, Петь — я не могу иначе. Ты сам… даже если не будешь работать, но ты учишься же, знаешь, как это бывает. Только я не поменяюсь, ясно тебе? Зачем тогда мучиться, а?       Петя смеется — нездорово, истерично. Трет лицо рукой, смотрит на Игоря ошалело, головой мотает — не верит, просто не верит.       — Всё же хорошо было, — только и говорит он, а Игорь вдруг тяжело вздыхает.       — Не было хорошо, Петь. Точнее, было, но редко. А ребенок… — Он осекается, жует губы. Нервничает, видно, но всё же продолжает как-то совсем тихо: — У всех же бывает. Так, что… никак. Какой нам ребенок, Петь, мы друг с другом не можем ужиться.       — Может, он бы нас и помирил, — без голоса и едва внятно, потому что губы вдруг онемели и похолодели, и пальцы тоже ледяные.       — Это не так работает. Он же, ну. Человек. Понимаешь?       Петя не понимает. Он не верит, что это не сон, и отчаянно не понимает, что Игорь ему хочет сказать. Не верит, что они сейчас расстаются, не понимает, в чем реальная проблема.       — Я с тобой к врачу схожу, — вдруг продолжает Игорь и тянется к его руке, но Петя отстраняется, передергиваясь всем телом. Игорь не комментирует и не настаивает, но ладонь далеко не убирает. — Если вдруг скажут, что нельзя… Придумаем что-то. Не знаю, Петь, я сейчас вообще хреново соображаю… Но я тебя не брошу, как бы ни сложилось. Слышишь? Я помогу.       Не брошу, но и рядом не останусь. Так, выходит?       Петя медленно поднимает на него взгляд. Дышать трудно, моргать не получается.       — Ты за меня всё решил? — Он собственный голос не узнает, и это бы напугало, если бы не было так страшно и плохо из-за всего остального.       Игорь почему-то улыбается, горько и слабо. А глаза — добрые-добрые, голубые. И грустные очень.       Он сейчас… прощается?       Петя не понимает, не хочет понимать. Не осознает толком, не слышит.       — Это ты за меня всё решил, — говорит Игорь без злости, без обвинения, просто как факт. И это даже хуже — как будто он давно об этом думал. — И что в Москве будем, и что в квартире твоей, и про… семью, — он запинается, очевидно, на слове «ребенок».       — А ты со мной семью не хочешь, значит?       Пете нужно знать ответ на этот вопрос. Один-единственный.       — Хочу. — Игорь перестает улыбаться, отводит глаза. — Но не так. И не здесь. Не получается у нас, сам видишь же.       Он, наверное, так и не понял, что они истинные. Может, это главная причина, а может, он в чем-то прав, и у них действительно не получается.       Петя тоже не в состоянии думать, но он четко понимает одну, главную сейчас мысль: Игорь не хочет своего ребенка. Нет, даже не так: Игорь не хочет с Петей общего ребенка.       — Хорошо, — кивает Петя, сжимая руки в кулаки крепко-крепко, чтобы хоть немного унять желание заорать. — Раз так — уходи. Я не держу, уебывай отсюда.       Он не уверен, ждет ли, что Игорь начнет извиняться, обниматься полезет, будет оправдываться и заверять, что готов еще раз попробовать. Так или иначе, этого не происходит. Игорь, подождав несколько секунд, молча поднимается и идет собирать вещи. Петя не двигается с места, почти не дышит и не разжимает кулаки.       Много времени это не занимает. Петя смотрел прямо перед собой, ничего не видя, и не догадался засечь минуты. Но прошло, может, минут пять всего лишь, когда Игорь бросил сумку на полу прихожей и снова заглянул на кухню.       — Петь, я еще раз говорю: пойдем вместе к врачу. Мало ли что… Позвонишь, хорошо?       Лучше бы он этого не говорил. Лучше бы молча ушел и никогда больше не появлялся.       Петя физически ощущает, как его переламывает. Но он не начинает плакать или кричать — нет, он вскакивает и замахивается на Игоря, хочет ударить, но сдерживается в последний момент, вспоминая о пулевом.       Может, думает, надо было дать ему переночевать. Но нет, слишком больно и тяжело, слишком нужно остаться сейчас одному.       — Пошел ты нахуй, Гром! — Он не кричит, а воет. — Пошел! К черту! Понятно?! Езжай в свой ебучий Питер и найди там своего истинного — удачи с этим, сука!       — Да при чем здесь… — начинает Игорь, и Петя всё-таки несильно ударяет его по руке.       — Уходи, понял меня?! И не вздумай приходить, и не звони мне! Видеть тебя не хочу. — Голос срывается, поэтому последние фразы Петя сипит, надеясь, что Игорь, уже оттесненный в подъезд, не видит слезы. — И своему новому омеге почаще говори, когда что-то не нравится. И сразу предупреди, что съебешь от ответственности, чтоб не было сюрпризов!       Игорь сбегает по лестнице, не пытаясь вызвать лифт, и не оборачивается. Петя закрывает дверь и сразу утыкается лицом в предплечье. Слезы прекращаются так же резко, как пришли, кричать больше не хочется. Звенящая тишина стоит во всей квартире, в ушах и на душе.       Тишина и пустота.       Чертову картошку он выбрасывает вместе с тарелкой.

***

      Через несколько дней, возвращаясь из больницы, Петя убеждает себя, что с ним всё в порядке. Даже, кажется, улыбается поразительно теплому солнцу. Мир никуда не делся, и Петя никуда не делся. Что, свет клином сошелся, что ли, на Игоре Громе? Нетушки — найдется кто-нибудь получше. И всё обязательно будет хорошо.       Ничего страшного, твердит себе Петя, когда понемногу начинает дрожать изнутри, это просто остаточные нервы. Ничего глобального не случилось, такое бывает, что невовремя, не хотелось, не с тем человеком, не в нужных условиях, и еще масса причин. У всех бывает — что теперь, убиться об стенку? Нет, всё в порядке.       Петя продолжает твердить себе, что всё в порядке, и ругать разбушевавшуюся нервную систему и сердце, которое колотится с каждой минутой всё отчаяннее. Что за паника-то? Подумаешь, маленькое, незначительное вмешательство в работу организма. Подумаешь, там ведь не было еще никого, так, сгусток клеток.       Он повторяет вслух:       — Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо, — когда сворачивается в клубок на кровати, даже не снимая кроссовок, прижимает колени и руки к груди, не понимая, почему там всё сходит с ума. — Всё хорошо…       И, как бы он ни старался отгонять ненужные, неправильные мысли, те накрывают его, как цунами, разрушая всё на своем пути.       Только сейчас до Пети доходит, что это был… мог быть… целый человек. Игорь почему-то легко это понял, сразу воспринял, как данность. А Петя думал только о том, что это ребенок Грома. Которого теперь не будет.       Он скользит ладонью к животу и вспоминает, что там теперь тоже пусто и тихо. Пытается вспомнить, успел ли за эти жалкие дни хоть раз погладить живот, сказать ребенку «Привет».       Слезы душат, пережимают кислород, а потом горячо льются по щекам.       Игорь же сказал, что поможет, если что. Он же благородный, потому и поселился на своей чертовой работе. Он бы не оставил… Так может, Пете нужно было оставить?..       Всхлипы становятся судорожными, и на несколько секунд становится страшно от осознания, что успокоить их не получается.       Какой же он омега, если даже не подумал об этом варианте? Если осознал, что беременность — это не только про двоих людей, когда стало слишком поздно? Прав был Игорь, как всегда, мать его, прав. Из него, Пети, не получился бы хороший папа. И хороший муж — тоже.       Петя пытается вспомнить, спросил ли он хоть раз у Игоря, чего тот хочет? О чем мечтает? Почему так любит Питер и хочет туда вернуться? Он же спрашивал, точно спрашивал… Но почему тогда ничего этого не знает?       Как же глупо они всё сломали.