Неодинокий октябрь

      Нет ничего хуже, чем осознавать, что создаешь своим близким проблемы. Игорь наблюдает, точно из-за толстого мутного стекла, как Петя старается, барахтается, отчаянно гребет против течения — и выбирается. Как он, спустя долгий период истерик и тупой боли в каждом взгляде, начинает понемногу улыбаться.       Его губы дрожат, будто сами не могут поверить, что делают это. Глаза остаются печальными, но в них зажигается пока еще слабый огонек.       Игорь не чувствует в себе сил даже на такой. И понимает, что этим может затушить все Петины попытки жить дальше.       После того, как к ним приходит Юрий Хазин, Игорь понимает: что-то в нём ломается, и это становится последней каплей. Он вовсе не винит Петю за молчание — боже, они были детьми, что тут вообще обсуждать? — но просто не готов к тому, чтобы всё продолжалось так и дальше.       Игорь неминуемо утянет Петю за собой на дно. Заставит потратить еще больше времени, чем они уже потеряли, и черт его знает, что тогда будет с ними обоими.       Он не готов, он просто не сможет снова увидеть, как в глазах его любимого человека погаснет единственная робкая искорка. Они оба… может, и справятся с этим, но какой ценой? Игорь не имеет права в очередной раз испортить Пете жизнь. Он просто не должен быть рядом с ним, пока не сможет справиться со своей болью и, как и он, найти стимул наконец-то встать на ноги.       Юля… была для них не только любимой женщиной, но и самым лучшим другом. Если бы не ее терпеливые старания, они бы так никогда и не узнали, что такое здоровые отношения. Игорь, может, был не лучшим учеником, но запомнил раз и навсегда: «Мы должны уметь существовать друг без друга».       На следующий день после прихода Хазина-старшего Игорь отпрашивается с работы. Вечер — хреновое время для серьезных разговоров. Как будто необходимость ложиться спать даёт возможность уйти от обсуждений, свернуть всё невнятными словами о позднем времени и усталости. Усталость, да, она тоже далеко не лучший друг, когда надо внимательно подбирать слова. Игорь так и не научился, ни к чему усугублять и без того хреновый расклад.       Больше всего на свете он сейчас боится, что Петя неправильно его поймет. Он сам-то себя не понимает… Знает только, что не хочет больше делать ему больно, и, видимо, всё равно придется. Как выбрать из двух зол?..       Игорь толком не спит, а когда задремывает, в очередной раз подскакивает от кошмара, где прямо на его глазах умирает сначала Юля — почему-то от жуткого взрывного устройства на шее, — а потом и Петя — почему-то от удара головой о бетонную стену. Игорь постоянно где-то рядом, видит, бежит на помощь, слышит бешеный смех и крик убийц, понимает, что всё это из-за него, всё он, он… Он виноват! Не успел! Не спас!       — Игорь, я жив, слышишь, я здесь? — привычно раздаётся над ухом, и сон заканчивается, но кошмар не уходит.       Петя продолжает бормотать то же, что всегда, поглаживать его по затылку, обнимать нежно и крепко; Игорь тупо смотрит в стену и не сразу понимает, почему перед глазами всё мутное. Только когда Петя касается прохладным пальцем горячей влаги у него на скуле, доходит, что это слёзы.       Петя тоже иногда плачет в такие моменты. И Игорь ненавидит себя за это еще больше.       Из них двоих именно он, альфа, должен был быть опорой. Но он никчемный, неправильный, он причинил своим близким столько страданий, сколько никто в этом мире не заслужил. Нельзя его к людям подпускать. Запереть бы в психушке, а лучше сразу — в утиль…       Игорь прикрывает глаза и усилием воли прогоняет новый ком в горле, а с ним и слишком мрачные мысли. Он ведь даже не думает так всерьез, иначе, может, давно бы сделал что-то непоправимое. Но он не совсем идиот и знает, что так сделает всем вокруг только хуже.       А еще он четко видит свою проблему — не так уж и сложно понять, когда буквально не можешь ответить себе на вопрос, зачем всё это продолжать, если не ради Пети.       Так не должно быть. Петя не заслужил.       Игорь чуть сдвигается, чтобы обнять его в ответ, прижать к себе, вдохнуть поглубже его запах — самый любимый и самый невероятный, который почему-то так долго не мог распробовать. Вот же он, яркий, сильный и прекрасный. Как и сам Петя.       Наверное, стоило следовать изначальному плану и как-то подвести разговор к этой теме, но разве такое можно сказать между делом? Разве можно подготовить? Игорь смыкает ресницы и еще крепче обнимает Петю. А потом медленно проговаривает:       — Петь. Я тебя очень люблю. Веришь мне?       Совсем некстати — а может, как раз вовремя — вспоминается такой далекий и как будто нереальный вечер две тысячи девятого, когда Игорь произносил совершенно другие слова. Как полный идиот, говорил о правильных вещах совсем не правильным языком, обидел Петю так сильно… Это был только первый раз — но, пожалуй, самый тяжелый из всех, который до сих пор отдается саднящей болью где-то в грудине.       Сейчас всё иначе. И он хочет предложить… попросить?.. совсем другое. Но ощущение, что сейчас, прямо в эту минуту, Петя может навсегда исчезнуть из его рук, — точно такое же, как тогда.       Достаточно ли времени прошло, чтобы подобные разговоры можно было вести мирно и спокойно, как диалог двух мудрых дипломатов? Или они оба так и остались ветреными, глупыми мальчишками, не умеющими нести ответственность даже за самих себя?       Петя не дергается, не замирает, вообще никак не реагирует. Только шепчет:       — Верю, Горь. Я тоже тебя люблю. Никогда и никого так не любил, знаешь?       Игорь знает. И это — неожиданно — не делает разговор тяжелее, а, напротив, обдаёт вдруг такой колоссальной уверенностью и спокойствием, что на минуту кажется — он снова может дышать полной грудью. Уже и забыл, что совсем недавно умел, что это в принципе ощущается как-то иначе, не так, как тяжесть в легких, не уходящая ни днем, ни ночью.       — Давай сделаем перерыв? — проговаривает Игорь. — Ненадолго. Или как получится. Я просто…       Петя чуть отстраняется, поднимает взгляд, и во взгляде этом нет ни капли возмущения, злости или боли. Или даже сочувствия. Только бесконечное понимание и забота. Он аккуратно касается кончиками пальцев его лица, убирает со лба челку. Игорь жмурится, затаивает дыхание — опять хочется по-детски разреветься, потому что он, блять, не заслужил этого человека.       — Думаешь, так будет лучше? — спрашивает Петя совершенно спокойно, как будто… сам думал об этом?.. Или почему он совсем не выглядит удивленным…       — Я знаю, что из-за меня тебе тяжелее, — выпаливает Игорь и, потянувшись вперед, прячет лицо у Пети в изгибе плеча. Похудел, бедный. Да они оба за это время осунулись и побледнели, страшно смотреть, наверное. — Хочу как-то… прийти в себя хоть немного. А потом уже… Петь… Ты не злишься?       — С чего бы мне злиться, дурак? — Петя снова его обнимает, чмокает куда-то в макушку, и от этого дурацкие слёзы текут опять. — Ничего, всё хорошо будет. Главное же, что ты видишь проблему и хочешь ее решить, так?       Несколько минут они молчат, потому что Игорю нужно время, чтобы банально прийти в себя и перестать срываться на всхлипы. Но, как выясняется, люди не врут, и от слёз действительно становится полегче. Он быстрым, неловким движением вытирает глаза и щеки, пару раз шмыгает носом.       Только потом отвечает, уже без лишнего напряжения:       — Но мы же пара. Разве правильно вот так? Что у одного проблема, и он хочет ее сам решить.       Петя очень тихо и коротко смеется, и теплый воздух греет макушку, куда он продолжает утыкаться носом.       — Во-первых, всё, что происходит между взрослыми людьми по договоренности и взаимному согласию, правильно. — Игорь хмыкает тоже. Юля. Всё ещё Юля. Так и остаётся незримо рядом — потому что оба слишком ценили, чтобы взять и забыть. — Во-вторых… Если честно, Горь, я предполагал, что ты об этом заговоришь. Сначала испугался, что предложишь расстаться. Я же не смог бы ни отпиздить тебя сковородкой, ни, тем более, просить остаться.       — Чего это сразу сковородкой? — бухтит Игорь, чтобы хоть немного разрядить обстановку.       — Потому что «оружие свободы». — Петя снова отодвигается, и его глаза оказываются совсем близко. Чистые, ясные и любящие. — Я же тебя знаю, Игорь. Ты не просто так вечно ворчишь, что работаешь один. И, даже если я меньше всего на свете сейчас хочу тебя отпускать, я знаю... Тебе правда иногда… надо самому. И если ты чувствуешь, что сейчас такой момент, я не буду мешать. Мне, в конце концов, есть, чем заняться.       Игорь неверяще мотает головой, не моргая и не отводя взгляда. Такой красивый, такой сильный — но и такой драгоценный. Слишком важный, чтобы так им рисковать.       — Ты точно не обижаешься? Я люблю тебя, Петь, правда, очень люблю, и мы всё наладим, когда… ну…       — Когда ты будешь готов, — заканчивает за него Петя и вдруг улыбается, совсем как когда-то давно, еще, кажется, в прошлой жизни.       Игорь клянется самому себе, что не посмеет подойти к нему до тех пор, пока не вспомнит, как улыбаться так же.