Середина низости

                                                                                                                                                  «Усердье в подозреньях не заслуга. Слепой судья народу не слуга. Страшнее, чем принять врага за друга, принять поспешно друга за врага.» © Евгений Евтушенко (1956) За окном бесконечной чередой сыплются друг за другом белоснежные хлопья; идиллия и слаженная работа по подготовке к такому замечательному уютному празднику, стоит во всех классах и кабинетах 113-ой общеобразовательной школы. — Ай, блять! Куда ты целишься, придурок? Ты чуть вместо скотча не отрезал нахрен мои пальцы! Ну, почти слаженная... — Да успокойся ты, псих конченый! Не смогли бы эти тонкие ножнички разрезать твои сосисочные пальцы! — Че ты сказал? Вот сам и клей тогда свои снежинки! — Антон демонстративно отошёл от входной двери кабинета. — Вот ещё мне надо... Украшать кабинет химии... Этой старой грымзы... — Нет, нет! Все идёт не по задуманному плану! — задержал последнего у входной двери Миша. — Уходя вот так, Самойлов, и бросая всю эту работенку на нас всех, ты подводишь свой класс и плюс подставляешь нас всех перед классной! — машинально от волнения поправив очки на носу, перед грамилой всего класса, пробормотал Миша. — Ну и что с того? Я лучше помогу перенести ёлки в главный холл, а вы тут сами пятилетки снежинки вырезайте из бумаги! Реально, первый класс! — недовольно пробурчав, Антон несмотря не на какие преграды в виде его прошлого сотоварища, резко распахнул дверь кабинета, и вышел за дверь, с такой же демонстративной силой захлопнув обратно. Саша покачнулся и чуть не упал со старого стула ещё со времён СССР с покосившейся, почти что отвалившейся ножкой. Миша неожиданно попятился назад, поймав свалившегося одноклассника за плечи. Можно сказать, что 113-я школа никогда так упорно не готовилась к каким-либо другим праздникам, в отличие от Нового года. Даже мероприятия поставляли чуть отличные от мероприятий соседних школ, наверное потому, что это был любимый праздник директора; поэтому он так много вкладывал в него не только всю душу но и немалые средства. Однако, не все присутствующие в классе раздумывали исключительно о предстоящем празднике, как к примеру я; подперев подбородок на две согнутые ладони; из моей головы все не выходили события того самого вечера, произошедшего казалось бы, совсем недавно, но будто бы уже прошло достаточно много времени... Много времени для меня, скопившемся и сконцентрировавшемся в одной единственной жирной точке — моей голове, в которой после его появления в моей жизни, полная неразбериха если и присутствовала, то усилилась вмиг в разы. Я если честно, даже смутно помнила, что было после всего этого; после тех моментов, когда он впервые подобрался чуть ближе явно с другой целью, искренней целью. Это окончательно запутало, вроде бы и должно было поменять все отношения к нему, но я просто напросто не могла принять этого... Не могла принять того, что такой как он вообще на такие чувства оказывается быть способным. А ещё, оказывается, передо мной уже давно столпились все четверо пристально рассматривающих меня друзей, до которых так и до сих пор не могло дойти, подсоединилась ли она действительно с космосом или же ее вообще сейчас здесь нет, и она находится в астральном теле. Ибо этот отсутствующий, смотрящий сквозь тебя взгляд, уже какой день подряд заставлял их всех не на шутку волноваться. Но, конечно же, они понимали что в мои личные дела лезть не стоит (по крайней мере, многие из них) Катя, не собираясь так быстро сдаваться, ещё раз провела рукой перед лицом подруги. — О, Боже! Ребята, вы не поверите! Она только что моргнула! Рома устало вздохнул, а Арсений только хмыкнул. — Ребят, что-то случилось? — устало потерев затылок, поинтересовалась я, оживившись — Я, что-ли, что-то важное пропустила? — Да так, ничего особенного. Мы всего лишь класс к Новому году украшаем, — саркастично откликнулся Арсений. — Подумаешь, к какому-то восьмому уроку успеть надо... А ведь я ещё хотел поесть и в консоль успеть поиграть! — Как жаль, что твои великие планы не сбудутся... — с напускным огорчением высказался Рома. — Он имеет в виду, что все сейчас украшают, а ты одна сидишь, и... — Ой, простите пожалуйста... Сама же пришла к шестому уроку, чтобы вам со всем помочь, — нервно усмехнувшись, я мигом поднялась и на ходу забрала две мишуры и наклейку с блёстками со снеговиком, со щедро прикрепленным кем-то сзади двусторонним скотчем. — Насть, послушай, если тебе как-то нехорошо, то ты можешь пойти домой, — заботливо откликнулся позади меня Рома. — Да-да, а мы Елене Анатольевне скажем, что ты тоже нам помогла и решила уйти пораньше, по здоровью, — поддержала его Катя. — Правда, не стоит! Я на больничном уже столько лекарств выпила, что, кажется, чувствую себя уже здоровой, как бык! — Видимо, Себастьян хорошо о тебе заботиться? — хихикнула Катя и после этого, все украшения какие только я успела насобирать в кучку себе в руки, упали одновременно на пол, пока я только ойкнуть успела, оставив одинокую наполовину порванную бумажную снежинку висеть на одной несчастной полоске прозрачного скотча. Я собрала их всех в охапку обратно, и вот уже в следующую минуту предприняла попытку поднять голову, но та с грохотом врезалась в деревянный подоконник старого окна. — Настя, ты там живая? — поинтересовался озадаченный Арсений, чуть не подавившись орехом в шоколаде. Моя голова все ещё маячила внизу, но это не помешало Арсению сесть на корточки и предложить подруге в незадачливом положении угоститься: —Будешь эмэмдемс? У меня последняя пачка, остальные я, к сожалению, съел. — Не, не, спасибо... Как-нибудь обойдусь... — невнятно пробормотала я, и вот наконец как ни в чем не бывало поднявшись, полезла обратно к бумажным снежинкам. — Погоди, погоди! — вмиг остановила меня Катя. — Елена Анатольевна говорила снежинки клеить на во-он ту доску, видишь? — Катя показала ей на вторую доску в кабинете, у третьего ряда, маленькую и исписанную всякими каракулями и обилием ненормативной лексики. — Сказала стереть всю эту... Кхм... Как она выразилась: "дрянь", написать мелом дружелюбное: "С Новым годом! С Новым счастьем!" Ну, в общем, что-то типа того, и наклеить снежинки. — Да она уже и так это поняла, Катя... — прервал ее Рома, раздраженный их бесконечной болтовней и своими бесконечными попытками адекватно повешать над окном мишуру. Молодым человеком он представлялся достаточно высоким. — Простите, я, пожалуй, пойду посмотрю, что можно такое повесить и не испортить... Даже щас чушь болтаю... — Вот именно, дорогая, что с тобой? Ты постоянно ходишь какая-то рассеянная, задумчивая, вся в себе... Нет, я, конечно, не говорю что ты у нас и до этого не была таким интровертом, но просто... Может, у тебя случилось что? Конечно, не каждый, как я думаю, будет чувствовать себя комфортно, когда тебя буквально на каждом шагу сталкерят... — Что? — одарили ее одновременно непонимающим взглядом я и Арсений. — Мы просто заметили одного вашего общего с Катей знакомого, — хмуро начал Рома, коротко взглянув на Катю. — Мы уже не раз замечали, как он ошивается рядом с нашим классом постоянно, какие бы уроки ни были или в каком кабинете мы ни были... Да ещё и ходит попятам за нами после школы, пока мы не заметили, как он фоткал одного из нас и, как оказывается, следил он все время не за всеми нами, а только за Настей. — Чего? — вновь пришла моя очередь удивляться. — Неужели, вы это про Артема? — Ах, так вот как его зовут! А ты говорила, что забыла его имя! — воскликнул Рома, переглянувшись с Катей. — Слушайте, ребята, я тут тоже не в курсе всех дел. С каких пор Настёна стала настолько знаменитой, что приобрела своего личного сталкера? — Ты неправильно все понял! — перебила его Катя. — Мутный... Мутный он тип... Ещё с происшествия той ночью... — Какой ночью? — встряли недоуменные парни. — Хватит! — от громкости сего высказывания, и от того, сколько недовольства и раздражения я сумела вложить в одно только слово, все мои друзья быстро замолчали, устремив любопытные взоры все, как один, на меня — Я... Я честно впервые слышу про то, что происходит все это... Так странно, хотя вроде и не странно, вы же мои друзья вы за меня переживаете, поэтому и замечаете все эти странности происходящие вокруг меня... А я время от времени нет... — Эй! Недо-философы! — донеслось откуда-то сверху; Роме и Кате стоящим совсем близко с учительской партой, на которой сейчас стоял одноклассник, что-то поправляя и каким-то образом закрепляя гирлянды поверх белого крепежа доски, чуть не прилетело прямо по лицу длинным черным проводом не включенной гирлянды. — Подайте пожалуйста сюда гирлянду! Улетела! — Арсений, которому и так заняться было нечем, так как все всё давно уже развесили, подобрал шнур и закинул обратно. — В общем... — В общем? — Я не знаю... — устало вздохнула я, присев на парту рядом со злосчастным окном. — Понятно... Значит, наша Настёна влюбилась? — Что? Я? Не неси ерунды, — ожидая подобной реакции от своей предсказуемой подружки, пробормотала я, опустив голову и за волосами скрывая свое покрасневшее от смущения лицо. — Как я могу в кого-то влюбиться? И в кого? Мне будто заняться нечем... — Если это так, то тогда зачем тебе продолжать оправдываться? — ухмыльнулась Катя, не отступая. — Ох уж эти женщины! — в сердцах воскликнул Арсений, закончив с последней пачкой сладостей, с потрясенным видом направился к мусорному ведру. — Потому что, во-первых: никто не может мне в этой жизни понравится только потому, что увидев какая я есть на самом деле, уже не подумает, будто я на самом деле такая хорошенькая, такая покладистая. Ведь всем в основном такие черты и нравятся, не так ли? А что если эти так называемые черты всего лишь маска? Маска которую сможет снять только тот человек, что капнёт гораздо глубже тех черт, что увидел поверхностно? — с каждой фразой, мой голос становился все тише и слабее, так что последние слова в основном оказались ни чем иным, как наболевшими чувствами вслух, которых ребята практически не расслышали; зато Рома для себя из них кое-что понял. После этого случая, все четверо впредь до звонка, помогали остальным задвинуть парты и убрать остальной мусор и бумажки от вырезанных снежинок и остальных украшений, больше не сговариваясь друг с другом, а одноклассники к приближении конца урока становились все громче и более невыносимыми, отчего у меня вновь вспыхнула боль в голове. От школы я уже шла одна в своих больших белых наушниках, одетых поверх черной шапки, в этот раз постараюсь откинуть все свои лишние мысли прочь, сконцентрировавшись больше на словах любимой песни, а также на том, что окружает девушку; ведь это был достаточно красивый район Петербурга, если пройти чуть-чуть от старой неприятной 113-ой. Я потянулась за телефоном, с желанием переключить песню на следующую, на время остановив предыдущую на паузу; сняв варежки и оставаясь в черных митенках, она так и застыла с телефоном в руках, пока не услышала позади себя хруст снега под ногами, прислушавшись, поняла что в основном в округе никого нет. Насторожившись ранними до этого момента рассказами друзей, я продолжила шаг как ни в чем не бывало, откинув назад и спрятав под капюшоном наушники. Шла и шла до тех пор, пока ей это не надоело, ведь до фикспрайса оставалось ещё как минимум дорогу перейти, поэтому она резко развернулась и побежала в обратную сторону, надеясь застать преследователя врасплох; так и произошло: капюшон чьей-то серой куртки скрылся за следующим углом, а я будучи бегая довольно быстро, остановилась отдышаться на углу, наблюдая вслед за тем, как Артем убегает и скрывается за ближайшим продуктовым. Если меня это как никак не настораживало, так достаточно бесило; ибо сталкер из Артема, откровенно говоря — никакой. Утерев нос варежкой, более быстрым шагом направилась к Фикспрайсу, определенно для себя решая, что в школе уже такое ему не прокатит. Однако, насколько я поняла, я договорилась с Себастьяном, что школа у меня закончится чуть позже, ибо до этого планировала в полнейшем спокойствии пройтись по любимым отделам, и прикупить себе кое-что чего я давно хотела, что вполне бы помогло хоть как-то достичь чего-то подобного, называющегося новогоднем настроением, какого у меня, увы, пока не было. Я уже было подошла к дверям магазина, потянувшись к ручке, как чья-то рука в черной перчатке подоспела раньше, придерживая дверь перед ней открытой и пропуская вперёд. Я только рассеянно поблагодарила незнакомца, пройдя в теплое помещение, а затем до меня дошло и я обернулась, но никого за собой не увидела, зато в следующую секунду плеча коснулась рука того самого "незнакомца" отчего я ненароком вздрогнула. С явным нежеланием продливать тот миг, как мы могли без смущения пялиться друг друга (по крайней мере, только один из них) в течении целой одной минуты, в своем обыкновенном нелепом на сегодняшний день репертуаре, пробормотала только: — Привет, я как-то... Если честно, не ожидала тебя здесь встретить. — Я, если честно, тоже. Намеревался забрать вас у школы, но тут увидел что вы вдруг решили прогуляться до Фикспрайса. Как хорошо, что я оказался совсем неподалёку, а то действительно сыскался бы, — пусть и завуалированно, но явно бесстыдно он поставил меня в тупик; за неимением каких-либо больше аргументов с моей стороны, мне только со всегдашним видом многовековой мученицы, пришлось смириться, и отправиться с ним в отдел ароматических свеч. Нужно было всего две, плюс ещё один набор ароматических палочек, хотя наблюдая за стремительно поднимавшимися ценами, я все же переубедила себя и решила взять только одну свечку. Не так долго простояв в очереди, мы наконец таки вышли из душного магазина, и как казалось на свежем воздухе вот-вот уже должно было стать легче, но не тут то было: сначала меня кидало туда сюда то в жар, то в холод, пока в конце концов ее тело не начало трясти от внезапно накатившего озноба. Запрыгнув в машину, я и расстёгиваться толком не стала, закутавшись в теплый широкий зелёного цвета шарф ещё сильнее, оставляя заледеневшие трясущиеся руки в карманах куртки. — Ты включил печку? — Да, ещё как две минуты назад, — произнес Себастьян, покуда они уже успели выехать на главную трассу, по направлению к их дому. — Но навряд ли сейчас это как-нибудь вам поможет, ибо судя по всему температура у вас подскочила уже за тридцать восемь. — Нет! — в сердцах воскликнула я, на секунду мои слова прервались временным кашлем; затем отвернулась к окну. — Так долго болеть я могла только в раннем детстве... Не думала, что повториться снова... — Так сильно вы рвётесь обратно в школу? — хмыкнул он. — Дело не в этом, скорее, в предстоящем празднике. Я вовсе не пытаюсь от тебя абстрагироваться, что бы ты там не подумал, правда... — я неприкрыто взглянула на все такого же бесстрастного собеседника. Кажется, я готова была ударить себя по лицу фейспалмом, ибо исповедоваться демону в своей искренней правоте, в это время внутренне понимая, что это никакая не правда, звучало в моих устах чрезвычайно глупо и бессмысленно. Тот же смысл дошел и до него, пусть и немного в ином виде, какой бы я себе не представляла: — Мне лучше продолжать следовать правилам вашей незатейливой игры или же сразу взглянуть правде в глаза? — неожиданно, он повернул голову от дороги в ее сторону; пусть и рассматривая все это время его нисколько не стесняясь, в этот раз я застыла и даже взгляда отвести не смогла, завидев в винного цвета глазах играющие хищные огоньки. Мысленно признала самой себе, что для него это все также продолжает оставаться привычной игрой. — Вы очень хорошо понимаете это, но отчего то отказываетесь признаться самой себе, что в последнее время вы в действительности больше всего старались отдалиться от меня как можно дальше. Насколько я понимаю, это происходит с вами после произошедшего тем... — Да, я признаю... — отвела я взгляд обратно к окну. — Я... Я просто не могу определиться... Ну не могу я вести себя с тобой настолько искренне, понимая, что для тебя это может оказаться неравноценным, — в салоне ненадолго повисло напряжённое и раздумчивое молчание, пока я не предприняла следующих попыток что-либо сказать, но ей вновь довелось оборваться на полуслове. — Я понимаю, это была вполне ожидаемая реакция. Но это не значит, что я собираюсь считывать все ваши переживания наперёд, дабы использовать в дальнейшем против вас, — Себастьян решил для себя тактично промолчать о том, что все эти вышеописанные переживания его госпожи ему уже давно известны, покуда продолжал чувствовать на себе этот встревоженный и нетерпеливый взгляд. — Вы ведь не хотите признать эти чувства даже самой себе... — найдя искомый ответ в моем многозначительном молчаливом ответе, Себастьян больше не стал давить; до тех пор, пока я не откликнулась на его красноречивые фразы сама: — Я бы ещё хотела убедиться насчёт того, а что насчёт этого всего чувствуешь ты? Твои чувства настоящие и ты... И ты бы не стал их игнорировать, если бы они были настоящими? — Честно говоря, меня порою удивляет, с каким сильным желанием вы хотите копнуть глубже, и выявить ко всему и вся нужную причину, хотя и не всегда она нужна, но вы все продолжаете копаться в том, о чем бы никогда не задумались другие. Ну а что насчёт меня, — Себастьян вновь удостоил меня своим многозначительным взглядом, который в этот раз я поспешила оставить не без внимания. — Я в отличие от людей отвергать подобное не стану, — на губах его появилась лёгкая улыбка. — Что ж, я получила свой ответ... «Но до конца пока поверить не можете» — мысленно закончил ее слова Себастьян. Между нами вновь повисло напряжённое молчание; по крайней мере, для меня оно было ещё каким напряжённым. Лихорадочно выискивая в своей пустой головешке хоть какой-нибудь внятный ответ, я не сразу заметила, как Себастьян чуть сбавил скорость на главном перекрёстке дороги, дальше переходящей через мост с несколькими переходниками, разворотниками и одновременно со всем этим местом, служившей наибольшей точкой скопления пробок, тело с виду некоего бизнесмена, если судить по кофейного цвета смокингу, распласталось на проездной дороге; в середине живота зияла огромная кровавая рана; на первый взгляд свежая кровь, попала и на асфальт, отпечатавшись огромным кровавым пятном.