Середина низости

Передо мной неизменно величественный образ Мариинского театра. Сильный весенний ветер, ненастно развевает длинный подол моего чёрного пальто, надетого поверх вечернего чёрного расклешенного платья. Холодом задувает также в чёрного цвета осенние ботинки. На фоне всего этого серого и, вместе с тем гармонирующего с величественным театром: весенний пейзаж Санкт-Петербурга; я выглядела как маленькое и непримечательное чёрное пятно. Такой же крошечной и незначительной, я сотни раз чувствовала себя при жизни... Особенно сейчас, я почему-то неожиданно для себя осознала, что нас с Себастьяном контракт неумолимо подходит к концу. Как и вся моя жизнь, очередная жалкая для него человеческая жизнь; которую можно легко использовать, вдоволь насытившись досыта твоим неизбежным отчаянием... Я уже преступила невидимую, но настолько ощутимую для моей души черту. Определенно, после вчерашнего вечера, — путь в Ад мне гарантированно обеспечен. — Похоже, в этот раз поход в театр не доставляет вам никакого удовольствия? — услышала я, почти что над ухом знакомый бархатный голос. — Мне жаль, раз я заставила тебя считать именно так... Я просто всегда такая... И пусть ты и не веришь, но я очень счастлива. После этих слов, Себастьян то ли придирчиво, то ли многозначительно хмыкнул; всем своим видом давая понять, что моя никудышная ложь вновь не смогла его убедить: — Вы же и сами прекрасно осознаёте, насколько ваше выражение лица и всё в вас невербальное, разительно отличается от ваших слов. Я улыбнулась ему одной из своих грустных улыбок, вмиг спохватившись и, распахнув в возбуждении глаза, собираясь проговорить ему свою утешительную для меня чепуху. Себастьян одной рукой хватает меня за руку, останавливая: — Ну, неужели, после всего произошедшего вы не перестаёте глупо раздумывать о своей скорой смерти? Признайтесь сами, — произнёс он, чуть приблизившись к моему застывшему лицу. — Вам невероятно понравилось всё то, что произошло между нами, и вы готовы были бы отдаться мне без остатка вновь... Любая девушка на вашем месте и головой бы думать не стала, чтобы хоть как-нибудь прекратить это наслаждение. — В том то и дело, Себастьян: всё это... Вся эта задумка... Это всё неправильно и так... Так греховно... — нервно пробормотала я, дрожащими пальцами, наконец, оттолкнув его от себя. — Насколько я знаю, — вы не верующая, а особенно, в этом вопросе, — вновь насмешливо хмыкнул демон. — Я — агностик! И между этими понятиями — огромное значение! — После произошедшего в вашей жизни, странно продолжать им быть. — В том то и дело: я всегда была поистине странной... — задумчиво заметила я. В итоге, мы всё таки вошли через главный вход Мариинского театра внутрь. А там уже и забылись вмиг все прежние переживания и страхи; так как всё моё существо и внимание, приворожили собой бесчисленное множество портретов актёров, картин и богатое убранство длинных коридоров со старинной ноткой. Внезапно, я дёрнулась в сторону развешенных вдоль позолоченного и, вместе с тем, просторного зала, — портретов известнейших актёров. Их имена, проходя и просматривая мимоходом, я очень быстро забывала. Но тут, почему-то, решила остановиться напротив одного из таких портретов. С него на меня взирали большие ярко-голубые глаза белокурой женщины: на вид лет за тридцать; те же самые белокурые прямые волосы, были собраны в небрежную шишку. Раскрытые и улыбчивые глаза, в которых плескалось куда больше жизненных сил и энергии, чем на её лице; её глаза так и отдавали необычным блеском. Сама актриса была одета в театральную амазонку, какие могли надевать только в прошлых столетиях. «Екатерина Афанасьева» — подписано снизу, вблизи рамки её имя. — Вы её знаете? — моментально вздрогнула я, услышав любопытный голос бесшумно подступившего ко мне через толпу Себастьяна. — А? Нет... Я ни разу в жизни её не видела и не встречала даже. — Я спросил про то, знаете ли вы её, а не знакомы ли вы с ней, — на миг, после этого, Себастьян с какой-то подозрительной ехидцей на губах вдруг замолчал. — Погоди, ты хочешь сказать, что я якобы могу её знать? — с явным недоверием откликнулась я. — «Екатерина Афанасьева»... Афанасьева... — внимательно перечитала я её имя ещё раз. — В вашем голосе слышится сомнение. А когда вы остановились, чтобы взглянуть на портрет этой женщины, — в ваших глазах промелькнуло узнавание. Я так и застыла, пристально всматриваясь в портрет этой, вроде как, совершенно незнакомой мне женщины: однако, моё временное замешательство внезапно прервал первый звонок; оповещавший о том, что спектакль вот-вот начнется. Мы проследовали внутрь огромного зала, к нашим отведённым местам. И, когда, присаживаясь, я мигом взглянула на опущенные на сцене кулисы, ощутила невероятное воодушевление и, давно не испытываемую мной детскую радость... что-ли... – Похоже, вы и правда не бывали здесь раньше… Или вас всё ещё продолжает настолько восхищать здешнее оформление? – поинтересовался у меня Себастьян с ухмылкой на губах, как только мы нашли и заняли свои места на пятом ряду. – Себастьян, для меня и правда всё… Для меня весь этот день ощущается таким… Таким невероятным… – пробормотала я, всплеснув руками и, восторженно обводя ими огромный зал вокруг. Но как всегда, в этот миг я будто бы почувствовала, что почувствовал он: то есть, мы оба чувствовали, что здесь присутствует недоконченная мной фраза. Ведь в глубине души, я прекрасно знала, что для меня невероятен также и сам тот факт, что находилась я здесь именно с ним и прямо здесь и сейчас. Народ в зале ещё пока только набирался; сам зал оставался полупустым. Я вся подобралась, когда Себастьян медленно наклонился к моему лицу чуть ближе, пока наши лица не остались всего в паре сантиметров друг от друга: – Прошу, не заставляйте меня сгорать от любопытства… Вас никто не торопит, а я так жажду услышать от вас продолжение вашей фразы, – понизив голос на один тон, проговорил он, почти шёпотом; кончиком указательного пальца коснувшись моего подбородка. – Нет, Себастьян… – печально в ответ покачала я головой, в то время как сердце одновременно сжалось в груди в протест; а в голове забились привычные тревожные мысли, что я явно делаю что-то неправильное. – Я не могу… Ты сам понимаешь… – я неохотно попыталась отстраниться, но Себастьян неожиданно ухватил меня за подбородок двумя пальцами, твёрдо всматриваясь в мои глаза, словно пытаясь выискать в них некий намёк. Мой рот невольно приоткрылся: его глаза горели ярко-алым. – Я немало веков прожил на этой планете, чтобы ни раз убеждаться в том неизменном факте, что страх, воистину, одна из сильных движущих сил людей. Быть может, раньше он и мог спасти, в то время как сейчас он служит лишь иррациональным чувством, мешающим жить. Я не знаю, каково с этим другим людям, но я знаю, каково вам. И вот вам мой вопрос: когда вы, наконец, перестанете бежать от жизни? Я безмолвно убрала его руку от своего лица, тихо произнося: – Ты хорошо умеешь вскрывать потаённые раны людей без всяких лишних чувств, при этом не понимая всего того, что они испытывают… – Неужели, я должен понимать и внимать чувствам каждого человека, при всём том, что мне важны чувства лишь одного единственного? – склонив голову набок, он вновь ответил вопросом. К счастью, глаза его наконец перестали гореть. А в моём горле образовался ком и стало как-то очень виновно за своё поведение, но третий звонок наконец-таки прозвенел, и спектаклю суждено было начаться. Спустя лишь один антракт, весь неприятный, как казалось бы на первый взгляд, разговор, успел вылететь из моей головы на то недолгое время, что мы провели здесь. И мне даже страшно было бы вставить здесь слово: "вместе". На обратном пути мы увлечённо обсуждали смысл просмотренного спектакля. Какими на самом деле Сальери руководствовался мотивами, при убийстве и разрушении жизни Моцарта? Ведь в конце, в итоге, он таким образом разрушил и собственную жизнь. Когда до нашей машины, нам с Себастьяном оставалось от силу шагов пятнадцать; я уже было сделала первый уверенный шаг в сторону тёмной парковки, подсвеченной лишь единственным уличным фонарём. Выражение лица Себастьяна, скрылось от меня где–то в тени плохо освещённого уличного сквера; как раз таки в тот момент, когда он остановил меня, выдвинув вперёд руку. – Что-то опять не так, Себастьян? – в надежде на обратное, довольно догадливо спросила я. Себастьян лишь молча мне кивнул, безмолвно прислонив указательный палец к губам. А затем, в этой же самой руке, у него не пойми откуда сверкнули четыре блестящих серебряных столовых ножей. Я аж диву далась тому, где он такие только мог взять, ведь у нас таких никогда не было! Затем от демона последовал стремительный и молниеносный рывок; после чего я вздрогнула, когда что-то позади нас громко шлёпнулось на землю. По звуку напоминало человеческое тело. И когда я обернулась, чтобы посмотреть, – так оно и оказалось. Это оказался какой-то вооружённый снайпер, изо лба которого теперь торчал серебряный столовый прибор, от которого по лбу стекала тонкая алая струя. Неожиданно, мои глаза, привыкшие к темноте, выглядели ещё шестерых таких вооружённых нанятых и, судя по их весьма враждебному виду, со вскинутыми на нас наверняка заряженными ружьями; они явно пришли сюда не с намерением вести мирные переговоры. – Отставить. Не стреляйте, пока не прикажу! – приказал им знакомый мне мужской властный голос. К нам навстречу из тени подворотни, вышел смуглый темноволосый мужчина, с ужасно знакомой неприятной мне миной. – Что ж, потенциал у вас с нашей последней встречи так и не поубавился, господин Михаэлис. Вот только теперь я должен задать вам весьма занятный вопрос: почему? – Не понимаю о чём вы говорите, господин Ткаченко. Вы походу уже давно не слышали о деловых договоров тэт-а-тэт? Без всякого применения оружия? – создавалось ощущение, будто Себастьян специально продолжал сохранять положение напускной серьёзности, пока в словах играли нотки насмешки. Чтобы взбесить этого несносного? – Тот же вопрос мне очень хотелось бы задать вам, – чуть не процедил Ткаченко. – Видимо, об этом вам стоило думать раньше: ещё до того как вы превратили локальную церковь в трухи, ещё до того, как вы нарушили все условия нашего договора, оставив всю информацию и лавры себе… И при этом ещё и подставив нас перед ТКР… – закончив своё длинное изречение, он нервно поправил края своего пиджака, стараясь при всём этом выглядеть внушительно. – Вы знаете, я даже удивлён, что перед скорым убийством своих пешек, вы ещё и успеваете вести длинный обличительный рассказ, в котором могла бы крыться вся подноготная вашей серьёзной жизни, – в глазах Ткаченко я углядела замешательство, а вот его вооружённые подчинённые рядом, противно захихикали. – А слухи иногда правду говорят: вы действительно настоящий смертник, раз думаете насмехаться и спорить с тем, кто держит вас в шаге от смерти… – С этим я бы мог поспорить, как всегда, – довольно хмыкнул Себастьян. – Ведь вы в очередной раз неправильно распределили роли, приписывая мне свою. – В каком это смысле? Вы хотя бы понимаете своей головой, Михаэлис, какую игру сейчас затеваете? – К чему же мне тогда отвечать на ваши бессмысленные вопросы, если всё отлично понятно мне самому? – демон играючи, излюбленно склонил голову набок. Один из стоящих подле Ткаченко подчинённых, неожиданно развернул от нас ружьё в его противоположную сторону. – Максимов? Что ты делаешь? – медленно и непонятливо перевёл взгляд на нас. – Неужели, Михаэлис, ты ещё и наглый подкупщик? – Если бы, – небрежно бросил он. – Мне ни к чему тратить своё время на вас, господин Ткаченко, – издевательски подчеркнул он. – Вам бы не помешало лучше следить за своими подчинёнными… – Прекрати, Максимов! Что ты делаешь! – прикрикнул на него грубым голосом его сотоварищ, по другую сторону от начальника. Тем временем, этот же вышеупомянутый Максимов, в ответ в абсолютном безмолвии вскинул на него оружие. Переводя его то на босса, то на своего товарища. В конце концов началась настоящая кровавая неразбериха. Максимов пристрелил вскинувшего на него пистолет начальника, его прикрикнувший товарищ затем пристрелил его. Потом они направили всё это дело на нас; а когда бесконечные выстрелы посыпались в нашу сторону, Себастьян мигом выскочил вперёд, а атмосфера и вокруг него и повсюду резко переменилась. Я в жутком опасении сглотнула, отступая на шаг, и два. А когда быстрая чёрная тень, мелькнула где-то возле первого стрелявшего, таким образом проходя по всем; послышались ужасающие душу крики... И я увидела реки крови… Я повернулась ко всему этому действу спиной, в безысходности пытаясь закрыть руками уши и глаза, но внутри меня, жуткими отголосками, продолжали раздаваться эти крики. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, а в руках кровоток участился… Я не могла ими пошевелить, и не могла ничего поделать с собой. В груди странно и больно сдавило. Казалось, будто я щас умру, будто я не принадлежу этому ужасному месту, миру. Где я сейчас вообще? Перед глазами как-то всё поплыло, возникла странная пелена. Вот они: те самые первые мгновения, когда я только столкнулась с представителями ТКР, и лучше бы этой встречи никогда в моей жизни не было… У них в руках тоже были пистолеты, я тогда тоже думала, что умру. Но настигла участь хуже смерти. Я вновь и вновь вижу, будто бы все эти воспоминания полностью поглотили меня: как этот фанатик пристреливает на моих глазах друга… Друга, смерть которого будет мучать меня до конца своих дней… Я медленно опустила взгляд, глядя на свои белоснежные в свете фонаря; ничем не запачканные ладони. Практически ничем. Но вдруг, из ниоткуда появилась рука в чёрной перчатке, и взяла меня за руку, помогая встать с колен. Я подчинялась, словно безвольная кукла; в ушах застыл нарастающий шум. Только тогда, когда за руку меня подвели к машине, я наконец смогла пошевелить руками, открывая дверцу машины и залезая внутрь. Ещё небольшое количество времени находясь в прострации, я смутным взором наблюдала за вечерними улицами со светофорами. Мрак уже давно на них сгустился. Машина вновь остановилась; и тогда сидевший рядом Себастьян легонько тронул меня за плечо. Я, неожиданно вздрогнув, наконец-таки ожила. – Если вам сейчас нехорошо, то, может, тогда не стоит по-задуманному ехать и ужинать в кофейне? – Думаю, да… Ты прав… Лучше будет отужинать дома. С твёрдым убеждением, что наш дом – единственное безопасное место, где тебя не пристрелят во сне… – Теперь вам определённо не стоит об этом беспокоиться, – заверил он, с непонятными в данный момент для меня эмоциями. Меня внутренне передёрнуло, об одних только воспоминаниях с сегодняшнего вечера. Казалось, что наш театральный поход, теперь давнее минувшее и быстро ускользнувшее приятное событие. – Мы… Мы попробуем это завтра? – Если вы готовы к этому. – Да. Куда уже тянуть дальше… Времени и так остаётся всё меньше…