НЕУКРОТИМАЯ ГРЕЧАНКА

Дворец Топкапы. Шехзаде Селим ждал прихода дражайшей возлюбленной, испытывая трепетное волнение, благодаря которому учащённо колотилось разгорячённое сердце в мужественной груди, а романтические мысли унесли парня так далеко отсюда, что он даже не заметил того, как, стоявшие снаружи, молчаливые стражники, крайне бесшумно открыли и закрыли тяжёлые дубовые створки широкой двери, что обдало парня приятной прохладой, заставив плавно обернуться и к своей огромной радости увидеть дражайшую возлюбленную, замершую перед ним в почтительном поклоне, практически на пороге. --Санавбер!—с трепетной нежностью выдохнул юный Шехзаде Селим, мужественное и, тронутое лёгкой еле заметной золотистой мягкой, словно шёлк, щетиной, лицо которого озарилось искренней доброжелательной улыбкой, что позволило юной девушке плавно поднять золотоволосую голову и, сияя взаимной счастливой улыбкой, с которой ликующе выдохнула в ответ: --Селим!—и, не говоря больше ни единого слова, рванула к нему в, широко распростёртые перед ней, объятия, бережно сомкнутые на её стройной талии, что позволило юной девушке инстинктивно обвить изящными руками мужественную шею мужа, добровольно утопая в ласковой бездне его светлых глаз, не в силах поверить в то, что они вновь вместе, хорошо ощущая то, как бешено колотится в упругой пышной груди пламенно любящее сердце, благодаря чему, бархатистые щёки залились румянцем, что получилось столь очаровательно, перед чем юный Шехзаде Селим не смог устоять и, плавно склонившись к чувственным трепетным губам дражайшей юной возлюбленной, осторожно завладел ими и поцеловал, очень нежно и пламенно, но, внезапно вспомнив о, находящихся в животе у милой жены, малышах, с огромной любовью принялся поглаживать её, уже заметно большой круглый живот. --Как наши малыши ведут себя? Не утомляют тебя?—проявляя искреннюю заботу о жене, обеспокоенно поинтересовался Шехзаде Селим, пристально всматриваясь в её румяное хорошенькое лицо, подобное луне, чем вызвал в девушке понимающую благодарственную улыбку, с которой она, ничего от него не скрывая, чуть слышно заверила мужа: --Вовсе не, Шехзаде! Наши малыши ведут себя прилежно. Никаких хлопот с ними нет. Можете не беспокоиться. Шехзаде Селим, хотя и сделал вид, что поверил, но на самом деле, сам не понимал почему, но почувствовал невыносимую тревогу за дражайшую возлюбленную, но вида не подал, скрыв её под маской доброжелательности, с которой с полным безразличием проследил за тем, как молчаливые слуги с рабынями жены внесли на медных подносах разнообразные, испускающие аппетитные ароматы, блюда, которые, крайне аккуратны принялись расставлять на низкий круглый стол, предварительно застелив его золотистой парчовой скатертью с шелковистой окантовочной бахромой. Завершив всё с раскладыванием по дорогому пёстрому персидскому ковру с длинным ворсом, по мягкости с шелковистостью напоминающему свежую луговую травку, мягкие подушки с бархатными, имеющими тёмный оттенок, наволочками. И вот, когда, наконец-то, вся, проделанная ими, работа была полностью завершена, слуги с рабынями почтительно откланялись и с молчаливого позволения юной венценосной четы, постепенно разошлись, оставляя их, вновь наедине друг с другом, за что Шехзаде Селим с Санавбер Султан были им искренне благодарны, ведь теперь они могли свободно сесть за стол и немного перекусить. --Как ты жила все эти дни без меня, Санавбер? Моя Валиде не шибко к тебе придиралась из-за того, что я, категорически отказываюсь принимать у себя других наложниц?—с оттенком доброго юмора поинтересовался у дражайшей возлюбленной Шехзаде Селим в тот самый момент, когда они уже вальяжно восседали на мягких подушках за столиком и перекусывали, не обращая никакого внимания на яркие солнечные лучи, заботливо согревающие пару своим приятным теплом, подобно мягкой шерстяной шали, что заставило возлюбленных инстинктивно поморщиться. --Вовсе нет, Шехзаде. Ваша достопочтенная матушка, наоборот, все эти дни проявляет ко мне искреннюю заботу.—застенчиво улыбаясь, скромно поделилась с дражайшим возлюбленным Санавбер Султан, заставив возлюбленного беззаботно рассмеяться и, добродушно произнеся: --Моя Валиде, видимо поняла, что в ближайшие пару месяцев ты освободила путь в мои покои другим наложницам из моего гарема!—с огромной нежностью приняться ласково поглаживать возлюбленную по румяным бархатистым щекам, добровольно утопая в её бездонных голубых глазах, чем вызвал у Санавбер искренний трепетный вздох: --У тебя может быть, хоть сколько угодно наложниц, но возлюбленной, всегда останусь лишь только я одна, Селим. Поэтому, от меня не будет никаких сцен ревности с истериками, доводящих нас обоих до белого коления и медленно, ведущих нашу любовь к уничтожению.—что приятно поразило Шехзаде Селима, вызвав у него к ней ещё большее уважение, благодаря чему, Шехзаде Селим благодарственно вздохнул: --Я, конечно, искренне благодарен тебе за, оказанное мне тобой безграничное доверие, только повторяю ещё раз о том, что мне никто, кроме тебя не нужен, Санавбер! Ты—единственная моя лю… Парень не договорил из-за того, что, в эту самую минуту, заметил то, как его дражайшая возлюбленная внезапно побледнела, что Селима, очень сильно насторожило и заставило обеспокоенно спросить: --Санавбер, с тобой всё хорошо? Только юной главной Хасеки было уже не до его расспросов. Её пронзила невыносимая тянущая боль в животе, буквально согнувшая несчастную Султаншу пополам, благодаря чему, она лишь успела измождено простонать: --А-а-а! рожаю! Как больно!—и, не говоря больше ни единого слова, потеряла сознание, рухнув без чувств, прямо на подушки, что заставило Шехзаде Селима, мгновенно вскочить с подушек и, выйдя из покоев, отправить стражников за главной дворцовой акушеркой с помощницами, а самому отправиться в дворцовый сад, смутно надеясь на то, чтобы, хоть немного успокоиться, хотя и прекрасно понимал, что всё тщетно, ведь невыносимое беспокойство за дражайшую возлюбленную никуда не денется. А между тем, что же касается юной главной Хасеки, то пролежать в бессознательном состоянии ей не позволили, наконец-то, прибывшие в главные покои по Высочайшему приказанию Шехзаде Селима, главная дворцовая акушерка с помощницами, возглавляемые ункяр-калфой Нигяр вместе с её подшэфной Джанфеде-калфой, которые мгновенно привели Султаншу в чувства и, обтирая её влажными салфетками, заставляли тужиться снова и снова, хотя и понимали, что до окончания срока беременности Санавбер Султан должна была проходить ещё пару-тройку недель, но сейчас это было уже не важно, главное, чтобы малыш родился здоровым, а между тем, время, казалось бы, замедлило свой бег и превратилось в целую вечность, хотя всему, рано или поздно приходит конец, так и преждевременным родам юной Хасеки, которая, сделав над собой последнее усилие, провалилась в глубокое беспамятство, в котором пролежала не известно сколько времени, но, когда, наконец, очнулась, то обнаружила себя, уже приведённой верными рабынями Махнур и Дилвин-хатун в благопристойный вид и, лёжа в постели в гордом одиночестве и ничего не понимая, но чувствуя себя превосходно. Только её одиночество продлилось не долго. Оно оказалось нарушено Нигяр с Джанфеде-калфой, вернувшимися к очаровательной юной госпоже, крайне бережно нёсшими на руках двух новорожденных малышей, сияющих здоровым румянцем, о чём свидетельствовали восторженные улыбки обеих молоденьких калф. --Ну, наконец-то, наша мамочка отдохнула и теперь полностью готова к тому, чтобы покормить своих малышей!—доброжелательно улыбаясь юной главной Хасеки, проговорила ункяр-калфа, мягко подойдя к широкому ложу и отдав Султанше её детей, с нескрываемым радушием принялась наблюдать за тем, как та принялась их кормить, заворожённо наблюдая за тем, как малыши самозабвенно сосут молоко у неё из груди, забавно причмокивая пухлыми губками, что получилось на столько очаровательно, что, находящиеся здесь, женщины восторженно заулыбались, но это продлилось лишь до тех пор, пока юная Султанша, ни вспомнив про дражайшего возлюбленного, передала служанкам, уже крепко спавших детей и, внимательно проследив за тем, как те мягко отошли от ложа и, крайне бережно уложив их в кроватки, осведомилась, пристально смотря на ункяр-калфу в ожидании немедленного ответа на свой, весьма немного обеспокоенный заинтересованный вопрос: --Нигяр-калфа, Вы Шехзаде Селиму уже сообщили о рождении наших с ним малышей? Когда он вернётся к нам? Нигяр-калфа собралась было уже ответить на вопрос Санавбер Султан, как, в эту самую минуту, девушками-рабынями крайне бесшумно отворились тяжёлые дубовые створки широкой двери, пропуская вовнутрь Шехзаде Селима с Махмелек Султан, которые, не обращая никакого внимания на то, что рабыни встали перед ними в почтительном поклоне, не смея поднять на них глаз, подошли к широкому ложу, где возлежала, облокотившись изящной стройной спиной о мягкие подушки и чувствуя себя, на удивление, превосходно, о чём свидетельствовал здоровый румянец хорошенького, подобного луне, лица юной главной Хасеки, озаряемое доброжелательной улыбкой и счастливым блеском в голубых глазах, в которых плясали озорные бесенята. --Шехзаде, у нас с вами благополучно родились двое чудесных малышей.—застенчиво улыбаясь возлюбленному, сообщила ему Санавбер Султан, заворожено проследив за тем, как Шехзаде Селим плавно склонился к, мирно спящим и едва слышно посапывающим в своих кроватках, малышам: Шехзаде с Султаншей, над которыми поочереди Шехзаде Селим прочёл благословляющую молитвы, по окончании коевых нарёк детей такими именами, как Мурад и Михришах, соответственно, прикрепив к внутренней стороне одеяльца по защитному амулету от сглаза и поцеловав каждого из малышей в шелковистый золотистый лобик, крайне бережно и с помощью Дилвин-хатун уложил обратно в кроватки. --Раздайте другим рабыням золото в честь рождения новых представителей Османской Династии, а именно Шехзаде Мурада с Михришах Султан!—распорядилась Махмелек Султан, вручив каждой из рабынь Хасеки Санавбер Султан по кожаному мешку с золотом и, терпеливо дождавшись момента, когда те, почтительно откланявшись, постепенно покинули просторные главные покои, крайне бесшумно закрыв за собой тяжёлые дубовые створки широкой двери, обдавая их всех приятным прохладным дуновением, что позволило Махмелек Султан, наконец-то, встать с противоположной стороны от брата, с которым, мгновенно встретилась взглядом, успев прочесть в светлых глазах Шехзаде Селима непреодолимое желание, побыть немного с дражайшей возлюбленной вдвоём, в связи с чем, не стала пару больше томить своим присутствием, доброжелательно им улыбнулась и, произнеся.—Ещё раз примите мои искренние поздравления с прибавлением в нашей многочисленной семье.—решила пойти в покои к Хандан Султан для того, чтобы порадовать её благим известием о том, что у неё родилось двое крепких физическим и душевным здоровьем внуков, для чего, не говоря больше ни единого слова, мягко подошла к широкой двери и, взявшись за ручки, уверенно надавила на них и, открыв створки, покинула покои, провожаемая благодарственным взглядом юной супружеской возлюбленной пары, оставшейся, наконец, наедине друг с другом и двумя малышами. А между тем, ни о чём, не подозревающие Валиде Хандан Султан, облачённая в шикарное парчовое персикового оттенка, платье, царственно восседала на яркой тахте в ярких лучах, заходящего за линию горизонта, солнца, окрашивающего всё вокруг в ослепительные золотисто-медные тона, постепенно сменяясь тёмно-синими сумерками, благодаря чему, становилось темно, на что Султанша не обращала никакого внимания, ведь, находящиеся в её покоях, служанки, среди которых была и юная Селимие-хатун, зажигали все свечи в канделябрах и занимались растопкой камина, погружённые каждая в свои мысли, что продлилось ровно до тех пор, пока Валиде Хандан Султан ни, приманив к себе свою подопечную, терпеливо дождалась момента, когда Селимие-хатун ни подошла к ней, встав в почтительном поклоне, что позволило Хандан Султан, наконец, заговорить с наложницей: --Наберись терпения, Селимие. Рано, или поздно мой сын Шехзаде Селим призовёт и тебя к себе на ложе, в чём я тебе, обязательно помогу.—в чём юная рыжеволосая греческая наложница, очень сильно сомневалась, что хорошо отразилось в её выразительных карих глазах, а из соблазнительной упругой груди вырвался понимающий печальный вздох: --Как вам будет угодно, Валиде!—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно вошедшей в просторные покои к Хасеки Хандан Султан, Махмелек Султан, которая, даже и не глядя на, замерших в почтительном поклоне, рабынь, повелительно бросила им: --Оставьте нас с Султаншей наедине!—внимательно проследила за тем, как те постепенно разошлись и закрыли за собой дубовые створки широкой двери, благодаря чему, юная, весьма приятной привлекательной внешности, Махмелек Султан вздохнула с огромным облегчением и, вернувшись мыслями к Хандан Султан, восторженно объявила.—Ну, что же, госпожа, поздравляю Вас с тем, что Вы, наконец-то, стали бабушкой двух чудесных близняшек Шехзаде Мурада с Михришах Султан, которых благополучно произвела на свет главная Хасеки Шехзаде Селима Санавбер Султан! Её верные рабыни вместе с Шах-Хубан Султан сейчас раздают наложницам золото и угощают их сладостями. Это радостное известие приятно удивило Хандан Султан, вздохнувшую с огромным облегчением: --Ну, наконец-то, моей невестке Санавбер Султан, хоть будет чем заняться в ближайшие несколько лет, пока в покои к моему сыну будут приходить другие наложницы и делить с ним ложе!—чему Махмелек, абсолютно не удивилась, уже подготовленная к данному разговору горячо любимым средним братом, благодаря чему сдержано вздохнула: --Это ещё раз доказывает то, что любовь для вас чужда, Султанша!—к чему Хасеки Хандан Султан отнеслась, вполне себе спокойно, благодаря чему, произнесла с полным безразличием и с хладнокровностью: --Санавбер-хатун должна уяснить одно, что по закону султанского гарема, родившая Шехзаде, либо Султану Шехзаде, наложница отдаляется от него для того, чтобы уступить место другой рабыне, а сама занимается своими детьми, то есть; одна наложница—один Шехзаде. Только Махмелек Султан была, абсолютно не согласна с непробиваемой собеседницей, приведя ей наглядный пример в лице главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан, родившей Повелителю четверых чудесных и крепких здоровьем, Шехзаде, благодаря чему и не говоря больше ни единого слова, отправилась в покои к Санавбер Султан для того, чтобы душевно побеседовать с ней о том, как им быть с Хандан Султан, уже изрядно начавшей действовать им на нервы своей бесчувственностью с хладнокровием и упёртостью в соблюдении правил. Но, а, что же касается Селимие-хатун, то она уже пришла в общую комнату гарема в тот самый момент, когда, находящиеся на мраморной террасе, Шах-Хубан Султан с Махнур-хатун бросали с неё золотые монеты, со звоном ударяясь о мраморный пол, падали к ногам, собравшихся внизу, наложниц, которые с радостными возгласами бросались к монетам и собирали их с пола, провознося хвалебные благодарственные мольбы в адрес главной Хасеки Санавбер Султан и её малышей, что происходило под бдительным присмотром калф с евнухами, но, а в самой общей комнате другая часть аг с калфами, возглавляемыми Дилвин-хатун, угощали всех щербетом с различными вкусностями, что ввело Селимие-хатун в лёгкое ошеломление, иначе она бы ни вошла вовнутрь вся растерянная и запутавшаяся в чувствах, что продлилось ровно до тех пор, пока к ней ни подошла Дилвин-хатун, озаряемая восторженной добродушной улыбкой и со словами: --Вот возьми шербет и раздели с нами нашу общую радость, Селимие!—протянула ей медный кубок с ягодным шербетом, что взяла в руки её оппонентка, положительно кивнувшая шикарной рыжеволосой шевелюрой и произнёсшая машинально: --Да, дарует Аллах крепкого здоровья Санавбер Султан с её малышами!—и, не говоря больше ни единого слова, поднесла к чувственным пухлым губам кубок и, сделав небольшой глоток, закусила лукумом, что подержалось взаимным добродушным вздохом Дилвин-хатун: --Аминь!—которая ещё ничего не знала о возвращении в Топкапы Баш Хасеки Нурбану Султан с верной служанкой Мелексимой-хатун—бывшей Констанцей, которая за эти полтора года успешно закончила гаремную школу для наложниц во дворце плача и, сдав все необходимые экзамены, стала помощницей своей горячо любимой старшей сестре, которые, в данную минуту, наверное, с интересом рассматривали свои новые покои, которые для них приказала подготовить ещё на прошлой неделе Шах-Хубан Султан, а значит, спокойная жизнь для гарема постепенно подходят к завершению, но, а, пока же Селимие с Дилвин и другими наложницами и гаремными служителями продолжали беззаботно наслаждаться спокойной жизнью в гареме, весело празднуя благополучное рождение на свет нового Шехзаде с Султаншей, которых сегодня привела на этот свет главная Хасеки Шехзаде Селима Санавбер Султан, в данную минуту, отдыхающая после длительных трудных родов в своих покоях, куда ушла и Махмелек Султан. Только никто из рабынь даже не догадывался о том, что несколькими минутами ранее, Хандан Султан, узнавшая о возвращении в гарем к единственному сыну Нурбану-хатун, которая полгода тому назад стала полноправной Баш Хасеки, родив Шехзаде Махмуда и Гевгерхан Султан, оказалась возмущена до крайности такой дерзостью венецианской наложницы, благодаря чему, Хандан Султан незамедлительно отправилась в покои к, неожиданно свалившейся ей на голову, невестке. Хандан Султан пришла в просторные светлые и дорого обставленные покои в тот самый момент, когда, одетая в изящное песочного оттенка парчовое платье, юная черноволосая венецианка вместе с верными служанками разбирала свои сундуки с вещами, аккуратно раскладывая их в шкафах, глубоко погружённая в романтические мысли о возможной встрече с Шехзаде Селимом, который, узнав о появлении на свет своих ещё двух детей, обязательно придёт для того, чтобы познакомиться с ними, от чего её сердце учащённо забилось в соблазнительной упругой груди. Только юную Баш Хасеки ждало огромное разочарование в лице Валиде Хандан Султан, которая, терпеливо дождавшись момента, когда молчаливые молоденькие рабыни, в число которых входила и Мелексима-хатун, наконец, отворили створки широкой двери, решительно вошла вовнутрь и, стремительно подойдя к, вставшей в почтительном поклоне, Баш Хасеки Нурбану Султан, дала ей звонкую пощёчину с яростными словами: --Да, как ты посмела вернуться сюда, Хатун?! Тебя сюда никто не звал!—что, хотя и потрясло до глубины души Султаншу, излучающую свет, но она, достойно выслушав гневную тираду свекрови, потирала, пылающую от болезненного удара, бархатистую румяную щеку, сдержано вздохнула и, доброжелательно улыбаясь ей, любезно произнесла: --Вы, уж великодушно простите меня, Валиде, за дерзость, только, как я понимаю и знаю, место Султанши—гарем её любимого мужчины! Разве не так?! Конечно, Хандан Султан полностью согласилась с невесткой, хотя и до сих пор продолжала возмущаться из-за её дерзкого возвращения: --Пусть это и так, но это всё равно не смягчает твоей вины, да и, если вздумаешь плести против меня коварные интриги, у тебя заберут детей, а ты будешь зашита в кожаный мешок и живьём брошена в Босфор, Хатун!—внимательно проследив за тем, как хорошенькое лицо Нурбану Султан постепенно приобрело болезненную бледность, а изумрудные глаза выражали, леденящий трепетную душу, ужас, который отчаянно попыталась скрыть за очередной доброжелательной улыбкой, в мыслях уже тщательно продумывая воинственные ходы по отважной справедливой борьбе с Хандан Султан. --Вам не о чем беспокоиться, Валиде!—сдержано вздыхая, заверила свою свекровь Баш Хасеки Нурбану Султан, что удосужилось взаимной, очень наигранной любезной улыбкой, с которой Хандан Султан заключила с полным безразличием: --Так-то лучше, Хатун!—и, не говоря больше ни единого слова, с царственной важностью развернулась и ушла, оставляя невестку, стоять и растеряно смотреть ей в след, что продлилось ровно до тех пор, пока за изящной спиной Хандан Султан ни закрылись резные дубовые створки широкой двери, и Нурбану Султан ни обдало приятной прохладой, приведя её мгновенно в чувства и заставив ошарашено переглянуться с младшей сестрой. А между тем, что же касается её очаровательной золотоволосой юной греческой соперницы по имени Санавбер, то девушка, в данную минуту, уже полностью отдохнув после недавних изнурительных родов, сидела на парчовой тахте в приятном обществе Махмелек Султан, на попечение которой возлюбленную оставил Шехзаде Селим, решивший сходить к своей Баш Хасеки Нурбану Султан для того, чтобы проведать их двоих детей. И вот обе подруги остались, наконец-то, одни, что лишь поспособствовало их душевной беседе, к которой они перешли незамедлительно, лениво попивая кофе из медного кубка и закусывая его ванильным лукумом. --Неужели я больше никогда не разделю ложе с Шехзаде Селимом, ведь, как то гласит древний закон гарема: «Одна наложница—один Шехзаде!», Султанша?!—с невыносимой душевной печалью в приятном тихом голосе произнесла Санавбер Султан, чувствуя то, как увлажнились голубые глаза, из которых, того и гляди, тонкими прозрачными ручьями по бархатистым румяным щекам хлынут горькие слёзы, что оказалось хорошо понятно Махмелек Султан, благодаря чему, она добродушно улыбнулась подруге и, тоже тяжело вздохнув, поддержала разумным заключением: --Ну, если бы главная Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан соблюдала бы гаремные правила, то у неё было бы лишь два сына—Шехзаде Мустафа, рождённый покойной Махидевран Султан, которая умерла от чумы, оставив единственного пятилетнего сына, усыновлённого Хюррем Султан и Шехзаде Баязид, Санавбер. Да и Хандан Султан установила опять эти правила лишь из-за того, что её обделили женским счастьем, ведь Повелитель призвал её к себе лишь тогда, когда был в ссоре с любимой Хюррем, чтобы позлить её и заставить ревновать.—благодаря чему, девушки даже не заметили того, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно отворились резные дубовые створки широкой двери, и в просторные главные покои вошла, чем-то очень сильно перевозбуждённая, Баш Хасеки Нурбану Султан, которая встав в почтительном поклоне перед Санавбер с Махмелек Султан, осторожно поддержала их душевный разговор тем, что чуть слышно предостерегла: --Валиде Хандан Султан, очень сильно лютует, прекрасно понимая, что Шехзаде Селим, категорически отказывается принимать у себя наложниц из своего гарема. Она сейчас приходила ко мне в покои и угрожала утопить меня в Босфоре за малейшее неповиновение.—чем мгновенно привлекла к себе внимание собеседниц, заставив их ошарашено переглянуться между собой, мысленно признаваясь себе в том, что вторая Хасеки Султана Сулеймана перешла все допустимые и недопустимые границы. --Хандан Султан пора сместить с её высокопоставленного поста. Вот только это вправе сделать лишь сам Шехзаде Селим, как Регент Государства, или наш достопочтенный Повелитель по возвращении из Казвина!—печально вздыхая, обречённо констатировала Санавбер Султан, хотя и прекрасно знала о том, что Шехзаде Селим, ради её душевного благополучия пойдёт на всё, даже на отстранение дражайшей Валиде, от понимания о чём, загадочно заулыбалась и заверила своих собеседниц.—В самое ближайшее время я поговорю с Шехзаде Селимом об этой проблеме. Это ни укрылось от внимания Махмелек с Нурбану Султан, с одобрением переглянувшихся между собой и со слабой надеждой в тихом голосе, единогласно заключившим: --Дай, то, Аллах! --Аминь!—поддержала их юная главная Хасеки Шехзаде Селима. Вот только девушки даже не догадывались о том, что, в эту самую минуту, Шехзаде селим пришёл в покои к своей Баш Хасеки, внезапно вернувшейся их старого дворца, но, какого же было удивление молодого человека, когда вместо Нурбану с детьми он застал в покоях её верных рабынь Мелексиму с Айшегуль-хатун, увлечённо занимающихся застеланием чистым бельём широкого ложа, но, внезапно заметив юного Шехзаде, мгновенно приостановили все свои дела и почтительно поклонились, не смея поднять на него глаз, но, залившись румянцем, застенчиво переглянулись между собой. --А где Нурбану Султан?—с нескрываемым негодованием спросил он у рабынь. --Султанша отправилась немного прогуляться по дворцу, Шехзаде. Скоро вернётся.—ничего от него не скрывая, доложила юному Шехзаде Айшегуль-хатун—бывшая венецианка в прошлом по имени Литисия, обладающая привлекательной внешностью, а именно: стройной, как ствол молодой сосны фигурой с упругими формами, светло-русыми густыми, как шелковистые ресницы, обрамляющими серые выразительные глаза, длинными волосами, светлой гладкой, словно атлас, кожей и чувственными алыми губами с аристократическим изящным прямым носом, облачённая в простенькое, но по своему изящное шёлковое грязного оттенка розового платье. --Хорошо!—одобрительно кивнув, заключил Шехзаде Селим, бросив на рабынь приветливый взгляд, что ни укрылось от внимания, бесшумно вернувшейся в покои ко второй невестке, Хандан Султан, которая довольно заулыбалась и радушно произнесла: --Ну, наконец-то, мой сын выбрал себе новую наложницу! Я сейчас же прикажу Сюмбулю-аге с Нигяр-калфой приготовить тебе к этой ночи Айшегуль-хатун.—чем мгновенно привлекла к себе внимание горячо любимого сына, заставив его, немедленно опомниться и, вовремя спохватившись, поспешить разубедить мать: --Валиде, Вы, опять неправильно всё поняли. Я, просто пришёл сюда для того, чтобы проведать мою Баш Хасеки с детьми.—чем глубоко разочаровал дражайшую Валиде, заставив её, обиженно надуть пухлые губки и оскорблено произнести: --Очень жаль! А я уже начала радоваться тому, что ты, наконец-то, обратил внимание на других своих наложниц!—невольно приведя это к тому, что, стоявшие всё это время возле широкого, закрытого от посторонних глаз плотным воздушным, как самое невесомое облако, навесом золотого шифонового и тёмного парчового балдахина, ложа Баш Хасеки Нурбану Султан, её верные служанки с застенчивыми улыбками, вновь переглянулись между собой, не произнося ни единого слова, что нельзя было сказать о Шехзаде Селиме, одарившего свою Валиде приветливой улыбкой и измождено вздохнувшего: --Валиде, Вы же прекрасно знаете о том, что мне, кроме моих двух Хасеки, больше никто не нужен! Смиритесь уже с этим и оставьте нас в покое!—что оказалось хорошо услышано Валиде Хандан Султан, которая, не произнося больше ни единого слова, ушла прочь, провожаемая благодарственным взглядом Шехзаде Селима, вздохнувшего с огромным облегчением: --Доброй ночи вам, Валиде! И вот, когда за его дражайшей Валиде, крайне бесшумно закрылись створки двери, обдав приятной прохладой, Шехзаде Селим мягко подошёл к прикроватной тумбочке, где стоял хрустальный графин с ключевой водой, взял его в руки и, налив содержимое в небольшой медный кубок, плавно поднёс к чувственным губам и, сделав пару-тройку небольших глотков, поставил кубок обратно на тумбочку и, бросив беглый взгляд на обеих рабынь, с доброжелательной улыбкой заключил: --Не переживайте. Вам не придётся предавать свою госпожу, деля со мной ложе, как на том настаивает моя Валиде, от чего мы с вами уже изрядно устали морально и физически.—чему юные рабыни не знали того, что им делать и как реагировать: радоваться, или, наоборот, огорчаться, ведь такими своими благородными словами Шехзаде лишает их возможности с его, разумеется помощью, выбиться из обычных гедиклис в кадины, либо в Хасеки, к чему стремится каждая девушка в гареме, обладающая хоть каким-то умом с амбициями и целеустремлённостью, что было Шехзаде Селиму хорошо понятно, пусть он и, категорически отказывался переступать через собственные моральные с нравственными принципами. --Поступайте так, как считаете нужным, Шехзаде, ведь вам виднее.—с услужливой доброжелательностью, чуть слышно проговорила Айшегуль-хатун, невольной свидетельницей чего, стала, крайне бесшумно вернувшаяся в свои покои, Нурбану Султан, внимательно проследившая за тем, как её верные служанки занялись уборкой небольшого круглого стола, унося на медных подносах все недоеденные блюда обратно на дворцовую кухню. --Выйдите все и оставьте меня с Шехзаде наедине!—привлекая к себе внимание, приказала рабыням Нурбану Султан. Те поняли её и, почтительно откланиваясь, постепенно разошлись, что позволило Шехзаде Селиму с Баш Хасеки Нурбану Султан, наконец-то, перейти к долгожданному душевному разговору, чем они и занялись, незамедлительно. --Как ты жила всё это время, Нурбану?—проявляя неподдельное участие к собеседнице, поинтересовался у неё Шехзаде Селим, вдумчиво всматриваясь в её живые, светящиеся детским озорством, изумрудные глаза, силясь понять то, испытывает ли она к нему до сих пор справедливую обиду с непреодолимым желанием возмездия, или уже простила? А, вдруг… --Не было ни одного дня, чтобы я ни молилась о Вашем здоровье с душевным благополучием, Шехзаде!—дерзко ворвалась в хаотичный ход его мрачных мыслей Нурбану Султан, залившись румянцем лёгкого смущения, что, разумеется, очень сильно польстило Шехзаде Селиму, заставив его испытать огромную гордость за себя, благодаря чему, залился румянцем, но, вовремя собравшись с мыслями, юноша решительно произнёс: --Я прощаю тебе все твои прошлые прегрешения, Нурбану, и позволяю остаться в моём гареме.—и, не говоря больше ни единого слова, ушёл, оставляя Султаншу наедине с радостными чувствами, стоять и потрясённо смотреть ему в след, хорошо ощущая то, как из ясных изумрудных глаз по румяным бархатистым щекам текут слёзы огромного счастья, вызванного пониманием того, что Шехзаде Селим не только помиловал её, но и позволил остаться в его гареме, закрепив за ней статус Баш Хасеки, что означает—мать старшего Шехзаде и делает её равной его главной Хасеки Санавбер Султан. Но, а утром, сразу после намаза и завтрака, Санавбер Султан пришла в роскошные покои к Валиде Хандан Султан, которая, царственно восседая на тахте, не обращала никакого внимания на, согревающие её приятным теплом, золотые яркие солнечные лучи, заботливо укутавшие, словно мягкой шерстяной шалью. --Как ты себя чувствуешь, Санавбер? Мне сообщили о том, что у тебя были, очень трудные роды. Может быть, ты поторопилась с тем, что встала с постели?—проявляя к невестке неподдельное участие и доброжелательно ей улыбаясь, заботливо поинтересовалась у юной Султанши Хандан Султан, чем та, хотя и оказалась приятно удивлена, но, собравшись с мыслями, застенчиво улыбнулась и с той же, как ей казалось, взаимной доброжелательностью понимающе вздохнула и, залившись румянцем, заверила: --Тяжесть моих родов, заметно преувеличили, Валиде. Они прошли, вполне себе, легко и безболезненно.—что вызвало в Хандан Султан добродушную улыбку с любезными словами по тону напоминающими распоряжение: --Пусть, ближе к вечеру твои рабыни принесут ко мне моих внуков, Санавбер! Юная Султанша всё поняла и положительно кивнула золотоволосой головой в знак искреннего согласия, не произнося ни единого слова, что продлилось ровно до тех пор, пока, крайне бесшумно девушками-рабынями ни открылись створки двери, а в роскошные покои ни вошёл Шехзаде Селим, чем-то очень сильно перевозбуждённый, благодаря чему, Санавбер с Хандан Султан с искренним негодование переглянулись между собой и встали в почтительном поклоне, инстинктивно расправляя складки шикарных парчовых платьев: нежного сиреневого у Санавбер и тёмного зелёного у Хандан Султан, соответственно. В мрачных мыслях женщин проносилось лишь одно: «Неужели что-то случилось с Повелителем и с Шехзаде Баязидом?! Не приведи, Аллах!», даже не догадываясь о том, на сколько оказалось близко их дурное предчувствие. --Только что пришло известие от Шехзаде Баязида о том, что он вместе с Повелителем уже возвращался из Персии в Стамбул, когда на флотилию Хызыра-Хайереддина-паши Барбароссы налетел сильный шторм, в ходе которого погибло много кораблей и моряков, среди которых оказался и наш Повелитель. Шехзаде Баязид сам чудом спасся. Он со дня на день прибудет в Стамбул и расскажет подробности.—словно на одном дыхании сообщил им Шехзаде Селим сразу после того, как немного отдышался и, подойдя к ним, собрался с мыслями, хорошо ощущая то, как бешено колотится в мужественной груди трепетное разгорячённое сердце, а в ясных голубых глазах блестели горькие слёзы. --Я, пожалуй пойду проверю детей, Валиде!—вовремя спохватившись, решила Санавбер Султан и с молчаливого одобрения свекрови с мужем, почтительно им откланялась и спешно покинула покои, провожаемая благодарственным взглядом Валиде Хандан Султан. И вот, оказавшись в мраморном светлом дворцовом коридоре, Санавбер Султан, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, так сильно, что совершенно не заметила того, как едва ни столкнулась сто, стоявшей в почтительном поклоне и смиренном ожидании внимания, Селимие-хатун, которая сегодня была облачена в простенькое атласное с шёлковыми рукавами и сборёным лифом платье нежного голубого оттенка. --Примите мои искренние соболезнования по случаю трагической гибели нашего Достопочтенного Повелителя, Султанша!—робко произнесла Селимие-хатун, привлекая к себе внимание главной Хасеки Шехзаде Селима и не смея поднять на неё миндалевидных выразительных, обрамлённых густыми каштановыми шелковистыми ресницами, карих глаз, что ей удалось успешно, иначе юная Санавбер Султан внезапно бы ни вышла из глубокой мрачной задумчивости и, ошалело ни уставившись на рыжеволосую наложницу, потрясённо ни спросила: --А откуда ты об этом знаешь, Хатун?—что заставило Селимие-хатун добродушно улыбнуться и откровенно ответить: --В гареме ничего не скроишь, Султанша. Он бурлит, как растревоженный улей. Санавбер никакого другого ответа и не ожидала, ведь она прекрасно знала о том, что везде есть свои шпионы, да и, всё тайное, рано или поздно станет явным, от неутешительного понимания о чём, из соблазнительной груди юной главной Хасеки вырвался печальный вздох: --Уж это точно, Хатун!—с чем Селимие-хатун была абсолютно согласна, благодаря чему, захотела поговорить с Султаншей о том, что её, на данный момент беспокоит больше всего, как, в эту самую минуту, к ним, крайне бесшумно подошла ункяр-калфа Нигяр, которая почтительно поклонилась главной Хасеки Санавбер Султан, шикнула на Селимие-хатун: --Ты, что тут праздно разгуливаешь, Хатун?! Немедленно возвращайся в ташлык, найди Сюмбуля-агу, и пусть он тебя займёт работой! Селимие-хатун всё поняла и, почтительно откланявшись ункяр-калфе с главной Хасеки, незамедлительно ушла, провожаемая их благодарственным взглядом. --Что же это теперь будет, Нигяр-калфа?! Неужели между нашими тремя Шехзаде разразится беспощадная война за Османский Престол?!—измождённо вздыхая, поделилась с ункяр-калфой Санавбер Султан, всеми фибрами хрупкой, как горный хрусталь, души опасаясь предстоящей войны, что оказалось, хорошо понятно её мудрой собеседнице, вразумительно заключившей: --Никакой братоубийственной войны не будет, если этим вечером Шехзаде Селим проведёт обряд своего джуллюсе, официально заняв трон и став нашим новым Повелителем, Султанша. Надеюсь на то, что Валиде Хандан Султан удасться убедить сына в данной, очень чрезвычайной необходимости. --Аминь, Нигяр-калфа!—поддержала ункяр-калфу Санавбер Султан новым измождённым вздохом и, не говоря больше ни единого слова, отправилась в свои покои, даже не догадываясь о том, что на мраморном балконе, уже как несколько минут находятся Шах-Хубан с Нурбану Султан. Они, тоже обсуждали между собой главную тему дня, строя свои предположения и, не обращая никакого внимания на, пронизывающий их обеих, лёгкий морозец. --Наконец-то, мы дождались этого знаменательного дня, когда Шехзаде Селим взойдёт на рон!—мечтательно вздыхая, проговорила Баш Хасеки Нурбану Султан, удобно сидящая на одной из, разбросанных по пёстрому персидскому ковру, мягких подушек с бархатной тёмной наволочкой с золотой парчовой окантовкой и бахромой по краям, чем вызвала у Шах Султан укоряющий взгляд с резкими отрезвляющими словами, напоминающими, очень болезненную пощёчину: --Нурбану! Как ты можешь говорить такое?! Повелитель погиб, не говоря уже о том, что Шехзаде Селим испытывает противоречивые чувства с жесточайшей внутренней борьбой самим с собой! Побойся Бога! Да, даже, если и так, то власти в гареме тебе не видать, всё равно! Валиде так и останется Хандан Султан, но, а второй по влиятельности после Валиде является Санавбер Султан—главная Хасеки Шехзаде, теперь уже, Султана Селима! Ты, пусть и являешься матерью старшего Шехзаде, но остаёшься рабыней! Знай своё место и не зарывайся!—с полным безразличием проследив за тем, как венецианская рабыня мгновенно стушевалась и, пылая пунцом, опустила, полные горьких слёз, изумрудные глаза и чуть слышно виновато выдохнула: --Простите меня, Султанша! Только Шах-Хубан уже не было до неё никакого дела, ведь, в эту самую минуту, к ним на свой балкон вышла, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, главная Хасеки Султана Селима Санавбер Султан, которая почтительно поклонилась Шах Султан и, получив от неё молчаливое одобрение с искренней доброжелательной улыбкой, с плавной грациозностью села на софе рядом с ней. --Конечно, нам всем, очень тяжело смириться с тем, что с сегодняшнего дня наступает новая эпоха, девушки. Только Шехзаде Селим нуждается в нашей с вами моральной поддержке, ведь, отныне, он перестаёт быть Шехзаде-регентом, а становится нашим новым Повелителем, на хрупкие, пусть и мужественные плечи которого ложится непосильная ноша в виде управления огромной Османской Империей с её многонациональным и религиозным населением.—уже более миролюбиво произнесла Шах-Хубан Султан, совершенно не сомневаясь в том, что обе Хасеки юного Султана полностью солидарны с ней. Так и было на самом деле, ведь Санавбер с Нурбану Султан, хотя и до сих пор никак не могли прийти в себя после нервного потрясения, вызванного, пришедшим известием от Шехзаде Баязида о трагической гибели Султана Сулеймана с искренним благословением и поздравлением с восшествием на престол дражайшему брату, то есть Шехзаде Селиму, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, о том же самом в главных покоях, принадлежащих, отныне только ему одному, юный восемнадцатилетний Султан Селим Второй душевно беседует о том же самом с горячо любимой младшей сестрой Махмелек Султан. Она пришла к нему в великолепные главные покои в тот самый момент, когда, глубоко погружённый в мрачную задумчивость, новоиспеченный Султан Селим стоял рядом с рабочим столом, ныне покойного отца, напоминающим собой ученическую парту, и отрешённо смотрел в арочное окно с медной решёткой, что продлилось ровно до тех пор, пока его вниманием ни завладели, бесшумно открывшиеся стражниками, створки широкой двери, что обдало юношу приятной прохладой, заставив медленно обернуться и увидеть, замершую в почтительном поклоне, Махмелек Султан. --Примите мои искренние соболезнования по утрате нашего с Вами достопочтенного отца, Повелитель!—печально вздыхая, доброжелательно произнесла юная Султанша, чем мгновенно вывела брата из его глубокой мрачной задумчивости и заставила, вовремя опомнившись, невольно вздрогнуть от неожиданности, но, собравшись постепенно с мыслями, произнести: --Ах, Махмелек, я до сих пор никак не могу поверить в то, что нашего Достопочтенного Повелителя больше нет с нами!—что отразилось в его ясных голубых глазах, заблестевших от горьких слёз, готовых в любую минуту скатиться прозрачными тонкими ручьями по бархатистым щекам, что оказалось хорошо понятно Махмелек Султан, заботливо обнявшую брата за мужественные мускулистые плечи и проговорившую в знак искренней поддержки: --Повелителя больше нет с нами—это верно, Селим. Только жизнь продолжается, а тебе пора морально готовиться к своему Джуллюсе. Трон не должен пустовать, ведь это может нарушить покой наших граждан.—что мгновенно привело юного Султана в чувства, заставив перестать горевать, благодаря чему, он, вновь измождено вздохнул и, удобно разместившись вместе с сестрой на, разбросанных по полу, мягких подушках, продолжил вести душевный разговор. --Я вечером виделся с моей Баш Хасеки Нурбану Султан и даровал ей моё прощение, Махмелек.—поделился с сестрой юный Султан, что напоминало новый измождённый вздох, смутно надеясь на взаимопонимание сестры. --Ты всё правильно сделал, Селим!—со вздохом огромного облегчения заключила Махмелек Султан и уже захотела вернуться к разговору о джуллюсе, как, в эту самую минуту в главные покои пришёл кизляр-ага Сюмбуль и с почтительным поклоном доложил им о том, что в покоях Достопочтенной Валиде Хандан Султан уже всё готово к торжественной церемонии одевания в коронационное облачение. --Ну, вот всё и решилось! Пути назад уже нет!—с новым печальным вздохом заключил Селим и, не говоря больше ни единого слова, вместе с сестрой отправился в роскошные покои к дражайшей Валиде, где уже собралась вся его семья. Сюмбуль-ага не обманул юного Падишаха с младшей сестрой Махмелек султан в тот самый момент, когда они, терпеливо дождавшись благодатного момента, когда, вставшие в почтительном поклоне, девушки-рабыни отворили перед ними дубовые створки широкой двери, впуская юного Султана вовнутрь великолепных покоев, где уже стояли, выстроившись в линию и в почтительном поклоне, обе его Хасеки и тётушка Шах Султан, возглавляемые дражайшей Валиде Хандан султан, облачённой в парчовое, обшитое жемчугом с золотой гипюровой тесьмой и растительным орнаментом, белоснежное платье европейского придворного стиля, а их лица озарялись восторженной доброжелательной улыбкой, что согрело хрупкую душу юного новоиспечённого Падишаха приятным теплом, придав ему ещё большей уверенности в себе, благодаря чему, он одарил всех взаимной приветливой улыбкой. --Валиде! Тётя Шах Султан!—с почтительным кивком головы поздоровался Султан Селим со всеми, благодаря чему, все восторженно переглянулись между собой, что продлилось ровно до тех пор, пока их общим вниманием ни завладели, появившиеся в великолепных покоях Валиде Хандан Султан, Дилвин, Махнур, Мелексима и Айшегуль-хатун, крайне бережно нёсшие в руках подушки с бархатными наволочками рубинового оттенка, на которых аккуратно лежали: красное парчовое коронационное, отороченное соболем, облачение, тюрбан, пояс, меч, перстни и обувь, что продлилось ровно до тех пор, пока рабыни ни подошли ближе и ни замерли в почтительном поклоне перед султанскими особами, смиренно ожидая дальнейших решительных действий от Валиде Хандан Султан. Она прекрасно поняла наложниц и, уверенно выйдя из строя, плавно подошла к горячо любимому сыну и крепко обняла его с радушными словами: --Мой отважный лев! Вот мы и дождались с тобой этого торжественного дня, когда ты вот-вот пройдёшь обряд своего восшествия на трон Великих Османов!—от чего юноша почувствовал себя, крайне неловко, в связи с чем, он залился румянцем искреннего смущения и, застенчиво улыбнувшись, откровенно признался: --Вы уж великодушно простите меня, Валиде, только я, наверное, так до сих пор и не привыкну к тому, что обошёл моих братьев и стал Султаном великой Османской Империи!—чем вызвал понимающий печальный вздох матери: --Не думай о братьях, селим!—и, не говоря больше ни единого слова, подошла к рабыням и, поочерёдно беря каждую из вещей, надевала их на сына, что продлилось ровно до тех пор, пока все приготовления ни подошли, наконец-то, к логическому завершению, что позволило Валиде Хандан Султан, незамедлительно положительно оценить плоды своих стараний и оказавшись полностью довольной, заключила.—Ну, вот ты и готов к тому, чтобы немедленно отправиться на дворцовую площадь! От понимания всего этого, юный Султан Селим хорошо ощущал то, как его всего внутренне пробивает нервная дрожь, что оказалось хорошо понятно главной Хасеки Санавбер Султан. Она подошла ближе к мужу и очень нежно обняла за мужественные мускулистые плечи. --Ничего не бойся, Повелитель, ведь я всегда буду рядом с Вами!—понимающе вздыхая, заверила она возлюбленного, встретившись взглядом со свекровью, которая полностью согласилась со старшей невесткой, наконец, заключив: --Мы все будем наблюдать за торжественной церемонией из Башни справедливости, мысленно морально поддерживая тебя.—что, окончательно взбодрило юного Падишаха, который понимающе кивнул и, получив всеобщее благословение, покинул покои матери и, сопровождаемый верными Газанфером с Сюмбулем-агой и, позднее присоединившимся к ним, Лютфи-пашой, отправился к выходу из дворца, даже не догадываясь о том, что вся женская половина уже находилась в Башне справедливости, заняв самые хорошие места возле панорамного окна, хорошо открывающего им вид на дворцовую площадь, продолжая, что-то между собой обсуждать. Но, а, что, же касается самого юного Падишаха, то несколькими часами ранее, его волнение настигло такого мощного апогея перед выходом на дворцовую площадь, где уже был выставлен серебряный трон с мягкими подушками с наволочками из бархата рубинового оттенка, не говоря уже о, собравшемся там, народе с высокопоставленными сановниками, представителями религиозных конфессий и воинских подразделений для принесения присяги новому Султану вместе с визирями, громкие голоса которых доносились до Селима, в ясных голубых глазах которого, внезапно потемнело, из-за чего он слегка пошатнулся, но, благодаря своевременной молниеносной реакции, находящихся рядом с ним, хранителя главных покоев Газанфера-аги с Великим визирем Лютфи-пашой, которые слегка подстраховали юного Падишаха, прекрасно понимая его чрезмерное волнение вместе с сомнениями и опасениями, в связи с чем, и пока он пил прохладную воду из серебряного кубка, принесённого кем-то из дворцовых стражников, Лютфи-паша тяжело вздохнул и, подбадривая воспитанника, чуть слышно заговорил: --Вы, уже перестали быть трусливым львёнком, сомневающимся во всём и всех. Отныне, Вы, теперь стали отважным грозным львом, которого обязаны бояться все Ваши подданные! Покажите свой грозный оскал и зарычите так, чтобы все поняли, кто здесь хозяин! Помните о том, что Вы—лев, а мы всего лишь трусливые ягнята! Хватит сомневаться!—тем-самым, возвращая парню былую уверенность в себе, благодаря чему, Селим, мгновенно воспрял духом и, понимающе вздохнув, приказал стражникам: --Открыть ворота!—чувствуя то, как он весь переполняется необычайной уверенностью в себе вместе с чувством эйфарии, чем и воспользовались стражники, мгновенно открывшие ворота и громко провозгласившие во всеуслышанье: --Внимание! Султан Селим хан Хазретлири! Все мгновенно замерли в почтительном поклоне, из-за чего складывалось такое ощущение, словно они даже боялись вздохнуть и не обращали внимание на, пощипывающий их, морозец, а, в эту самую минуту, тихо открылись тяжёлые дубовые створки дворцовых ворот, и на площадь важной уверенной походкой вышел, одетый в торжественное церемониальное облачение, юный Султан и после, свершённого над покойным Великим Правителем, намаза вместе с, произнесённой юношей, речи, потянулись невыносимо долгие и скучные минуты принятия присяги у всех верноподданных, за которой из окна Башни Справедливости с замиранием в сердцах и, испытывая трепетное волнение с восхищением, наблюдали все женщины султанской молодой семьи вместе с верными рабынями, калфами и с агами. Не известно то, сколько прошло уже времени, но ближе к окончанию торжественного вступления на Османский престол к, сидящему на троне, Селиму с почтительным поклоном подошёл преданный ему, Газанфер-ага, шепнувший своему Властелину о том, что его дражайший брат Шехзаде Баязид прибыл во дворец и ожидает Высочайшей аудиенции в Диванных покоях. Юный Падишах мгновенно оживился и, сияя счастливой, вернее даже восторженной улыбкой, бросил своему хранителю покоев бархатный мешок с золотом, после чего царственно встал с трона и, подав всем знак о том, что церемония закончена, прошёл во дворец, сопровождаемый стражей. За ними мгновенно закрылись ворота. При этом, юноша даже не догадывался о том, что за всей этой торжественной церимонией его восхождения на Османский престол, за ним из окна Башни справедливости с трепетным волнением наблюдают его дражайшие валиде Хандан, Хасеки Санавбер, тётя Шах-Хубан и младшая сестра Маймелек Султан, хорошо ощущая то, какое сильное эмоциональное напряжение повисло в воздухе из-за недосказанности во время душевной беседы в покоях валиде, что не дало покоя юной главной Хасеки, решившей, самолично нарушить их общее, чрезмерно на долго затянувшееся, мрачное молчание: --Валиде, Вы уж великодушно простите меня за дерзость, но позвольте мне узнать о том, а, что же будет с Шехзаде Мустафой и Баязидом, не говоря уже про их гаремы?—хотя и, к своему ужасу, прекрасно знала жестокий ответ—их всех задушат безмолвные палачи, как то гласит беспощадный закон Султана Мехмета-Фатиха, во что юной девушке, категорически не хотелось верить, благодаря чему, она даже побледнела, готовая, в любую минуту, лишиться чувств, хорошо ощущая то, как учащённо забилось в груди её разгорячённое сердце, а в ясных голубых глазах заблестели горькие слёзы, готовые от невыносимого отчаяния, раздирающего хрупкую душу, скатиться тонкими прозрачными ручьями, что ни укрылось от внимания Махмелек Султан, которая прекрасно поняла юную подругу, благодаря чему, одарила её доброжелательной улыбкой и со смутной надеждой в приятном мягком голосе проговорила: --У моих старшего и среднего брата есть лишь один шанс на спасение—отказаться от всех притязаний на престол за себя, детей и внуков, Санавбер.—внимательно проследив за тем, как, стоявшая всё это время немного в стороне от них всех в глубоком молчании, Баш Хасеки Нурбану Султан презрительно хмыкнула: --Нашла из-за кого переживать! Да, нашему Повелителю только дышать будет намного свободнее, когда его братьев задушат безмолвные палачи!—продолжая создавать полное безразличие ко всему тому, что происходит здесь в просторном помещении Башни Справедливости, что совсем не понравилось Валиде Хандан Султан, которая бросила убийственный гневный взгляд на свою вторую невестку, заставив её мгновенно стушеваться и, залившись пунцом, виновато опустить в пол изумрудные глаза и обиженно надуть чувственные алые губы. --Махмелек говорит правильно, Санавбер.—осторожно влилась в беседу мудрая Валиде Хандан Султан, совершенно забыв о венецианке, до которой ей уже не было никакого дела по той лишь простой причине, что та стала для неё словно пустое место.—Закон Фатиха необходимо применять лишь в том случае, когда благополучию Империи угрожает гражданская война, развязанная непримиримостью братьев-Шехзаде, несогласных с восшествием на трон того их брата, которого они считают недостойным. В случае с Шехзаде Баязидом, он нам не угроза, так как уже заочно присягнул на верность Повелителю, передав ему братское благословение, что нельзя сказать о Шехзаде Мустафе, всё-таки он самый старший брат и может легко пойти войной на Стамбул для того, чтобы свергнуть Повелителя и самому воцариться. --Не приведи, Аллах!—хором выдохнули её невестки, золовка и сноха, что ею одобрительно подержалось с взаимным вздохом: --Аминь! Между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они продолжили заворожено, не говоря уже о том, что, затаив дыхание, наблюдать за торжественной церемонией джуллюсе новоиспечённого одиннадцатого Султана Османской Империи Селима Второго хана Хазретлири, которая постепенно подходила к логическому завершению, во время чего, яркие золотисто-медные лучи зимнего, клонящегося к закату, солнца дерзко проникали во все места с закоулками. И вот, наконец-то, наступил вечер. Непроглядная, лишь слегка разбавляемая серебристым светом ярких звёзд, тьма сгустилась над столицей Османской Империи Стамбулом, но, а в главных покоях великолепного дворца Топкапы Султан Селим душевно беседовал с горячо любимыми Валиде Хандан Султан и младшей сестрой Махмелек Султан, не обращая никакого внимания на, возглавляемых Газанфером-агой и Сюмбулем-агой, слуг, занимающихся разжиганием свечей в канделябрах и подсвечниках, благодаря чему, постепенно просторные покои заполнялись лёгким медным мерцанием, что сделало их намного уютнее и светлее. --Ну и, что же ты решил, относительно судьбы своего старшего брата Шехзаде Мустафы, Селим?—проявляя к единственному сыну-Повелителю непосредственное участие, с чрезвычайной серьёзностью, спросила у него Валиде Хандан Султан, вдумчиво всматриваясь в, полное глубокой мрачной задумчивости тронутое еле заметной шелковистой светло-русой щетиной, привлекательное мужественное лицо, что заставило юного Падишаха измождено вздохнуть и, ничего не скрывая от матери с сестрой, честно ответить: --Пока ничего, Валиде!—прекрасно понимая, что подобное решение о бездействии, совсем не устраивает его Валиде, поспешившей, незамедлительно и нравоучительно приняться высказываться: --Зря ты так, Селим! Вдруг, Шехзаде Мустафа, категорически не захочет мириться с твоим восшествием на трон, посчитав, что он его более достоен, как самый старший Шехзаде и, собрав войско из единомышленников, двинется в столицу свергать тебя?!—с чем, вальяжно восседающая на парчовой тахте тёмного оттенка, располагающейся возле окна, Махмелек Султан была полностью согласна, благодаря чему поддержала: --Перед тем, как приехать сюда в Топкапы, я заезжала во дворец в Амасии, где немного пожив, успела пообщаться не только с Шехзаде Мустафой, но, в особенности с его Баш Хасеки Нергиз Султан. Так вот, она превратилась в самую настоящую властолюбивую стерву, а он во всём ей потакает из-за того, что крепко любит и раболепно внимает в каждое её слово. Произнося эти отрезвляющие слова, Махмелек Султан невольно привела к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого их заботливо окутало, испускаемое, уже горящим в мраморном камине пламенем, приятное тепло, чем и воспользовался кизляр-ага Сюмбуль, бесшумно подошедший к Валиде Хандан Султан и с почтительным поклоном доложивший: --К празднику в главных покоях уже всё готово, Валиде. Музыканты с танцовщицами ожидают Вашего позволения за дверью для того, чтобы войти сюда и начать развлекать нашего Повелителя. Валиде Хандан Султан позволительно кивнула в знак одобрения и, пожелав сыну доброй ночи, наконец, вместе с Махмелек Султан поспешно покинула великолепные главные покои, пропустив в них музыкантов с танцовщицами, возглавляемых Селимие-хатун, облачённой в яркое алое шёлковое платье. Внезапный уход сестры с матерью и приход музыкантов с танцовщицами вызвали огромное негодование у юного Падишаха, который, в данную минуту, уже, вальяжно восседая на парчовом тёмном покрывале широкого ложа, надёжно скрытого от посторонних глаз под воздушным, словно невесомое облако, золотым газовым балдахином, без особого энтузиазма наблюдал за плавными грациозными движениями танцовщиц, отчаянно пытающихся завлечь его в свои, умело раскинутые перед ним, любовные сети, даже не догадываясь о том, что юный Султан Селим отважно борется с, постепенно одолевающим его, сном, создавая вид полного безразличия, а всё из-за того, что был глубоко погружён в мрачные размышления о словах Валиде с сестрой о том, что ему, как бы он того ни хотел, но всё равно придётся вступить в кровопролитную войну со старшим братом Шехзаде Мустафой, которого крепко любит и уважает, невольно приведя это к тому, что из его мужественной груди вырвался измождённый вздох: --О, милостивейший Аллах, не допусти того, чтобы я вступил в беспощадную кровопролитную войну с моим горячо любимым братом Шехзаде Мустафой!—что напоминало, полную невыносимого душевного отчаяния молитву о пощаде и взаимопонимании со старшим братом, что ни укрылось от внимания, стоявшего немного в стороне от него, кизляра-аги Сюмбуля, который стремительно подошёл к юному Падишаху и, почтительно ему поклонившись, участливо спросил: --Будут ли у Вас какие-либо пожелания, Повелитель?—чем мгновенно вывел Султана Селима из его глубокой мрачной задумчивости, благодаря чему, юноша, наконец, решился и отдал распоряжение: --Пусть, мне поможет сегодня забыть обо всём Селимие-хатун, Сюмбуль! Тот прекрасно всё понял и, расплывшись в услужливой улыбке, почтительно поклонился и, с молчаливого одобрения юного Падишаха подойдя к Селимие-хатун, объявил ей на ухо Высочайшую волю: --Радуйся, Хатун, ибо Повелитель захотел, именно тебя на эту ночь!—и, внимательно проследив за тем, как хорошенькое лицо юной рабыни залилось румянцем смущения, а выразительные карие глаза засветились от бесконечного счастья, кизляр-ага поспешил немедленно охладить её пыл, сказав лишь одно.—О большем и не мечтай. Это всего лишь одна ночь. После чего, не говоря больше ни единого слова, подал повелительный знак музыкантам с танцовщицам, несколько мгновений, тому назад прекратившим играть и танцевать, чтобы все следовали за ним к выходу из главных покоев. Рабыни подчинились и, почтительно откланявшись юному Повелителю, постепенно разошлись, обдавая его с Селимие-хатун приятной прохладой, вызванной открытием и закрытием дубовых створок широкой двери, но, а, что, же касается Селимие-хатун, то она уже несколько минут, как стояла в почтительном поклоне на пороге главных покоев, смиренно ожидая момента, когда юный Султан, наконец-то, соизволит обратить на неё своё царственное внимание, испытывая, при этом, огромное волнение, лёгкий страх и нескрываемое смущение перед их предстоящим самым первым трепетным сближением, от чего её хорошенькое личико залилось румянцем, а сердце учащённо колотилось в упругой соблазнительной полуобнажённой груди, каждый тихий стук которого, эхом отдавался в её голове, но, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, юноша не торопился этого сделать по той лишь простой причине, что до сих пор никак не мог прийти в себя после пережитого покушения, испытывая нервную дрожь и бурю многочисленных противоречивых эмоций, не дающих ему никакого покоя, из-за чего нервно сжимал в сильных руках серебряный кубок с успокаивающим шербетом, что продлилось ровно до тех пор, пока он, случайно ни глянув на кубок, увидел в нём отражение, смиренно ожидающей его внимания, хорошенькой наложницы, не смеющей сдвинуться с места без его высочайшего позволения вместе с огромным волнением, что заставило парня, невольно добродушно ухмыльнуться: --Ладно, Хатун! Подойди, раз уж пришла!—в миг отбросив все мрачные мысли и страхи, благодаря чему, он медленно обернулся и приманил её к себе, что позволило Селимие чуть слышно выдохнуть с облегчением и, вовремя собравшись с мыслями, робко приблизиться к юному Повелителю, но, помня все наставления кизляра-аги с ункяр-калфой, плавно опустилась перед Властелином на одно колено и, взяв в дрожащие руки, подол его парчового тёмно-зелёного халата, медленно поднесла к чувственным губам и поцеловала в знак искреннего почтения с покорностью, при этом, не смея даже дышать, благодаря чему, не желая её больше мучить, Селим, вновь понимающе вздохнул и, осторожно взяв наложницу за аккуратно очерченный подбородок двумя пальцами, бережно поднял её с колен и, отведя к широкому ложу, сел вместе с ней на самый его край, вдумчиво принялся всматриваться в её бездонные карие глаза, хорошо ощущая то, как она вся дрожит, из-за чего приветливо ей улыбнулся и, чуть слышно заключив: --Расслабься, Хатун! Я не причиню тебе боль!—не говоря больше ни единого слова, впился ей в губы яростным, очень пламенным поцелуем, во время которого, парочка незамедлительно разоблачилась от, мешающей им одежды. Между ними вспыхнула головокружительная страсть, которой они отдались самозабвенно, заполняя просторную комнату сладострастными единогласными стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока они, приятно измождённые ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном. Именно по этой причине парочка и не обращала внимания на, доносящиеся из просторной светлой общей комнаты гарема, звуки весёлой музыки, проигрываемой музыкантами, развлекающих Султанш, находящихся там и, царственно восседая на мягких подушках с бархатными наволочками, облачённые в шикарные парчовые и бархатные платья, попивали шербет из медных кубков, закусывая его фруктами во время, ведённой ими, беззаботной светской беседы, даже не замечая того, что среди них нет Баш Хасеки Нурбану Султан, которую Валиде Хандан Султан, категорически не желала видеть на празднике. --Вижу, что ты, наконец-то, взбодрилась, Санавбер. Меня это очень радует.—доброжелательно улыбаясь невестке, заметила Валиде Хандан Султан, чем заставила её хорошенькое личико залиться румянцем лёгкого смущения, благодаря чему, юная девушка застенчиво улыбнулась и, чуть слышно выдохнув: --Просто я ни на грош, не сомневаюсь в братской любви Повелителя к своим братьям, валиде!—продолжила с интересом наблюдать за грациозными танцами наложниц и беззаботно беседовать с Султаншами, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, что продлилось ровно до тех пор, пока юная главная Хасеки Султана Селима, вновь ни заговорила с Валиде Хандан Султан.—Валиде, Вы уж великодушно простите меня за дерзость. Только могу ли я посоветоваться с вами по поводу смены имени для меня на «Мейлишах», что означает—«милая госпожа», да и звучит очень нежно и красиво. Это заставило Валиде ненадолго погрузиться в небольшое мысленное размышление, хотя по её лицу итак было видно, что затея невестки, относительно выбора для себя самого подходящего имени, ей очень даже нравится. --Хорошо. Значит, отныне мы все будем звать тебя—Мейлишах Султан!—сияя всё той же искренней доброжелательной улыбкой, заключила Валиде Хандан султан, что продлилось ровно до тех пор, пока в общую гаремную комнату ни вошла с царственной уверенностью, облачённая в шикарное шёлковое василькового оттенка платье, обшитое серебристым гипюром, Баш Хасеки Нурбану Султан, которая мягко подошла ко всем и с восторженной улыбкой пожелала всем доброго вечера, но, наткнувшись на всеобщее ледяное безразличие, невольно смутилась и осторожно попыталась узнать причину их столь пренебрежительного к ней отношения: --Госпожи, Вы уж великодушно простите меня за дерзость. Только позвольте мне узнать о том, в чём я провинилась перед Вами?—невольно приведя это к тому, что Валиде Хандан Султан презрительно фыркнула и, не терпя никаких возражений, приказала: --Она ещё спрашивает о том, в чём провинилась?! Тебя никто не приглашал на праздник, Хатун! Возвращайся в свои покои и сиди там до тех пор, пока я не дам на выход из них своё позволение!—и, не говоря больше ни единого слова, создала видимость того, словно Нурбану здесь нет тем, что возобновила светскую беседу с Шах-Хубан, Мейлишах и с Махмелек Султан. Нурбану Султан всё поняла и, не желая вызывать у Султанш к себе ещё большего праведного гнева, почтительно откланялась и потеряно побрела в свои покои, испытывая огромные подавленность с горьким разочарованием и, душащие её, горькие слёзы, готовые в любую минуту скатиться по пунцовым бархатистым щекам.